— Прости меня…

Просто. Голос дрогнул. Он впервые за много лет говорил это искренне. Александра чуть склонила голову к плечу, и по лицу её скользнула тень едва уловимой эмоции — не улыбка, не жалость, не грусть. Как будто… принятие.

— Уже простила, — сказал она так же тихо, будто отдавая дань чему-то давно решённому внутри себя.

Демид вскинул глаза, словно мальчишка, который впервые услышал, что его не собираются бросать.

— Правда?.. — В голосе была такая неуверенность, что он сам себя не узнал. Он, который всегда знал, чего хочет и как это взять. Теперь он боялся даже прикоснуться к ней словом, чтобы не разрушить хрупкое чудо.

Он хотел сказать многое — объяснить, оправдаться, признаться, пообещать. Но слова вязли, превращались в пустой шум в голове. Он не смел поднять руку, не смел приблизиться, лишь ждал её реакции как приговора.

Александра не отвела взгляд. В её глазах не было презрения. Не было холода. И не было боли, на которую он рассчитывал наказанием. И именно это сбило его с толку больше всего. Демид едва заметно покачал головой — не в отрицание, а будто пытаясь стряхнуть из себя остатки парализующего страха, ту глухую тень, что висела над ним все эти недели.

— Я… — голос дрогнул. — Я повёл себя эгоистично. И тот хейт… это—

Александра перебила его мягко, спокойно, почти бесстрастно:

— Ты в этом не виноват.

Он замер, уставился на неё так, будто впервые слышал этот голос. На мгновение он даже перестал дышать.

— Как… не виноват? — выдохнул он, не веря ни единому слову, будто боялся, что ошибся, ослышался.

Саша слегка прикусила нижнюю губу — жест нервный, почти болезненный. И почему-то именно он поразил его сильнее всего.

— Когда всё началось, — тихо сказала она, — когда этот хейт обрушился… я испугалась. Мне показалось, что всё это — ошибка. Что я никому не нужна. Что… я просто очередное увлечение рок-звезды. На пару месяцев.

Эти слова ударили в него как молот. Демид не выдержал — шагнул вперёд, ещё шаг… и рухнул перед ней на колени, будто весь мир обрушился ему на спину, и он больше не мог держаться на ногах. Он поднял голову, смотря на неё снизу вверх — без позы, без маски, без всего, что когда-то делало из него звезду. Только он. Настоящий.

— Саша… — его голос был хриплым, сдавленным. — Пожалуйста… только выслушай. Не перебивай. Это важно. Я… правда был эгоистом. Всю жизнь видел только себя, любил только себя, вертел всё вокруг… себя. Я… — он сглотнул, чувствуя, как горло стягивает боль. — Я не ищу оправданий. Их нет. Я поступил с тобой отвратительно, давил, использовал, заставлял. Даже потом — я всё равно думал о последствиях для себя, о репутации, о группе…

Он крепко сжал руки в кулаки, будто стараясь удержаться, чтобы не сорваться.

— И… да. Я боялся, что ты дашь разоблачающее интервью. Что ты… обидишься настолько, что решишь уничтожить меня. И это… это была моя вина. Моя глупость. Моя слепота. Я… — он закрыл на мгновение глаза. — Я был уверен, что ты сделаешь то, что сделали бы многие. Но ты… ты никогда так не поступила бы. Ты всегда была порядочной. Гораздо порядочнее меня. И мне стыдно, что я вообще мог допустить мысль… что ты могла…

Саша смотрела на него долго. Тихо. Непрерывно. И там, в её глазах, впервые за всё время мелькнуло что-то живое, чуть уязвимое.

— В подкасте, — сказала она, — ты взял вину на себя.

Демид покачал головой — медленно, уверенно, почти упрямо.

— Нет. — Он вдохнул глубоко, будто выдыхая многолетний груз. — Я просто сказал правду.

Александра едва слышно всхлипнула — тихо, болезненно, будто внутри что-то порвалось. Она снова прикусила губу, тщетно пытаясь удержаться, но слёзы, крупные, горячие, дрожащие, покатились по её щекам, оставляя тонкие блестящие дорожки.

И у Демида в этот момент будто вырвали сердце.

Он протянул к ней руки — медленно, почти благоговейно — кончиками пальцев смахивая эти дорожки. Стирал их так, словно каждая из них обжигала ему пальцы, словно была раскалённой болью, которая должна была принадлежать только ему, а никак не ей.

— Эй… — прошептал он, голос сорвался. — Саша… пожалуйста… я не… ты не должна… — Он сглотнул, заново подбирая слова. — Я не стою ни одной твоей слезинки. Ни одной. Я… я поступил отвратительно. Я недостоин тебя. Недостоин даже смотреть на тебя.

Он сжимал её лицо ладонями, как драгоценность, боясь, что любое неосторожное движение снова причинит боль.

— Но… — его голос дрогнул и стал почти неслышным. — Я хочу стать достойным. Хочу… стать тем, кем ты могла бы гордиться. Тем, кто никогда… никогда больше тебя не ранит.

Он хотел успокоить её. Хотел, чтобы она перестала плакать. Но его слова — добрые, искренние, отчаянные — вызвали лишь новый, ещё более бурный прилив слёз.

Александра рыдала — открыто, тяжело, без попыток скрыться. Словно хлынуло всё, что держала в себе эти долгие недели — страх, обида, одиночество, надежда, боль.

Она не выдержала — опустилась на колени, на холодный пол, прямо перед ним. И в следующее мгновение её руки обвили его шею, и она уткнулась лицом в его грудь, будто в единственное место, где ещё можно было дышать.

Демид замолк. Просто обнял её — так крепко, так осторожно, словно боялся, что она рассыплется в руках. Прижал её к себе, закрыл руки вокруг её спины, чувствуя, как каждая её дрожь отдаётся эхом в его собственном теле.

Он опустил подбородок на макушку её тёмных волос, медленно, нежно гладил её по голове.

— Тихо… тихо, птичка… — шептал он едва слышно. — Я здесь. Я рядом. Всё хорошо. Прости меня, пожалуйста… дай мне шанс. Один. Только один…

Она рыдала, уткнувшись в его грудь, намокая его футболку слезами, но он был безмерно благодарен даже этому — потому что она была здесь. Рядом. В его руках.

Постепенно рыдания сменились тихими всхлипами. Затем — дрожащими тяжёлыми вдохами. Александра всё ещё прижималась к нему, будто боялась, что он исчезнет, если разомкнёт объятия. Она слушала, как бьётся его сердце — быстро, громко, почти неровно — и этот звук, его тепло, его руки вокруг неё… всё это слабым, но реальным светом вытесняло ту тьму, что жила в её груди.

Она дышала его ароматом, его теплом. Он держал её так, будто держал весь мир.

А мир, казалось, впервые за долгое время начал собираться обратно.

Саша, всё ещё дрожа, всё ещё удерживая его за ворот футболки, едва слышно прошептала — так тихо, что эти слова будто легли ему прямо на сердце:

— Мне… было так плохо без тебя…

У Демида перехватило дыхание. Горло сжало так, что трудно стало дышать. Он резко, нервно выдохнул и обнял её ещё крепче — так, словно хотел вплавить её в себя, больше никогда не отпустить.

Прижал её к груди, накрыл ладонью затылок, уткнулся губами в её волосы и посыпал макушку быстрыми, мягкими, будто молящими поцелуями.

— Дай мне шанс… — выдохнул он почти отчаянно. — Дай шанс нам. Я не подведу, правда… даю слово… клянусь…

Саша молчала. Молчала долго, прижимаясь к нему, будто собирая внутри себя ответы, силы, остатки разбитого сердца. Её дыхание было горячим, дрожащим у его шеи. Пальцы иногда сжимали ткань его футболки — нерешительно, будто она и сама боялась собственных чувств.

Наконец она тихо, почти неуверенно пробормотала:

— Я… не знаю. Правда не знаю… но… мне было плохо без тебя…

Демид закрыл глаза, чувствуя, как мир будто смялся в одну точку — в эти слова.

— Я дам тебе всё, — сказал он мягко, уверенно, без пафоса, но с такой плотной, почти осязаемой искренностью, что у неё заныло в груди. — Всё, чего ты заслуживаешь. Я сделал выводы. Я понял. Я прошу только возможность… одну возможность… доказать, что мои слова — это не пустой звук. Я стану тем, кого ты не будешь стесняться держать за руку. Тем, на кого сможешь опереться.

Она чуть отстранилась. Только немного — настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. Большие, глубокие, чуть покрасневшие от слёз, растерянные и одновременно полные той самой уязвимой силы, которая когда-то и притянула его к ней.