Он вздохнул — не тяжело, скорее честно.

— Мало того… она мне стала нравиться. Правда. После шоу я хотел пригласить её на свидание. Хотел попробовать построить с ней отношения. Но… — его взгляд потемнел, — когда начался весь этот хейт, когда её обвинили в том, чего она не делала, она просто перестала выходить на связь. И я её понимаю. Полностью.

Морок тихо сказала:

— Саша ведь могла дать интервью. Могла рассказать, что происходит. Что ты надавил. Что реальность отличается от того, что показывают. Но она этого не сделала.

— Да, — Демид кивнул. — И именно поэтому я и говорю, что она… невероятная. Ответственная до безумия. Преданная. Она не стала рушить репутацию «Идолу». Не стала обвинять меня публично, хотя была бы права. Она выбрала молчание. И это… — он чуть сжал пальцы, — это больнее любой критики. Она… слишком хорошая для всего этого бардака, который устроил я.

В студии повисла тишина — плотная, внимательная, почти трепетная. Матвей даже перестал болтать, прижавшись к отцу, слушая, как будто понимал важность момента. Демид опустил глаза, собирая мысли перед тем, что ему предстояло сказать дальше.

— Я… — Демид облизнул пересохшие губы, будто собираясь с силами, — я влюбился в неё. В Александру. Не сразу, не внезапно — это росло где-то между съемками, между ее замечаниями, ее смехом, тем, как она смотрит прямо и не боится говорить правду.

Он на секунду прикрыл глаза.

— Но всё, что произошло… мои решения, давление, тот чертов хейт… — он слабо усмехнулся, — я сам поставил крест на любых возможных отношениях. Она не обязана ни понимать, ни прощать.

— Перестань, — тихо и философски заметила Морок, покачав головой. — Нельзя быть настолько категоричным.

Призрак удивленно глянул на неё:

— Почему?

Ария улыбнулась, чуть смутившись, как будто рассказывает личное:

— Потому что я сама, к примеру, вышла замуж за человека, которого считала просто другом. Лучшим другом. Я так дорожила нашей дружбой, что даже думать боялась о чём-то большем. А потом… — она тепло улыбнулась, — потом поняла, что лучшего человека просто нет. И что всё это время он ждал, пока я сама это увижу.

Призрак расплылся в искренней улыбке:

— Это звучит… невероятно романтично.

Морок перевела взгляд на Руслана — тот, сидя на диване, тоже едва заметно улыбался, будто вспоминая что-то своё.

Ария мягко подтолкнула:

— Если цель есть — к ней надо идти. Всегда. А ещё важно уметь признавать свои ошибки и уметь общаться.

— Ммм… — Демид провёл рукой по затылку, нервно, почти растерянно. — Я… не пытаюсь вернуть её прямо сейчас. Не это главное. Я хочу лишь… — он выдохнул, — подчеркнуть, что Александра не виновата. Ни в чём. Это я виноват. И те, кто сделали этот вброс. Она просто… оказалась под ударом за то, что была рядом со мной.

Призрак кивнул, лицо его посерьёзнело:

— Очень плохо, когда люди устраивают травлю, не разобравшись. Это в любой сфере. Хватает одного поста, одного фейка — и человека уже рвут на части.

— Да, — согласилась Ария. — И происходит это постоянно. И не только со звездами. Иногда обычных людей травят ещё сильнее — у них нет ни ресурсов, ни поддержки, ни аудитории, чтобы защититься.

Демид опустил взгляд на микрофон перед собой. Говорить становилось тяжелее — но и легче одновременно. Будто каждый произнесённый факт, каждый честный кусочек истории наконец складывался в правильную картинку.

Студия погружалась в такую густую тишину, что казалось — сам воздух стал вязким, тяжелым. Никаких огней, никаких голосов, только редкие слабые блики со стороны окна, забивавшиеся сквозь плотные шторы. Комната выглядела почти нереально — черная на черном: чёрные стены, увешанные фотографиями музыкантов, плакаты старых туров и афиши выступлений; чёрная ударная установка, блестящая как лаковая раковина, будто ждущая музыканта, который к ней никогда не подойдёт; чёрная гитара, прислонённая к столу; разбросанные по полу ноты, как белые пятна на ночном небе. На диване — почти сливаясь с ним — лежал Демид. Не спал. Да и не мог. Он смотрел в потолок — точнее, в пустоту. Всё одинаково тёмное, одинаково глухое.

Подкаст вышел. Эффект был феноменальным: рейтинги взлетели, продажи билетов выросли, мерч смели так, словно это последняя коллекция в мире. Фанаты хвалили смелость, благодарили за честность, ставили лайки, снимали реакции. Стас почти плакал от счастья — тур спасён. Но Демида это не радовало. Нисколько. Потому что главное так и не изменилось. Александра так и не ответила. Ни на одно сообщение. Ни на один звонок. Он даже видел — некоторые сообщения прочитаны. И всё равно тишина.

Он снова прикрыл глаза, чувствуя, как в груди неприятно тянет — болезненно, пусто, разъедающее ощущение. Опустошение. Вот что это. Не победа, не облегчение, не триумф карьеры — пустота.

— Дурак… — прошептал он в темноту, почти беззвучно.

Он поражался тому, насколько многое упустил. Как много не расслышал, не понял, не увидел. Александра была первой, кто сказал ему правду. Не смягчённую, не льстивую, не ради выгоды. Голую, честную правду — о его эгоизме, о том, каким он стал, какую маску надел и как давно в ней застрял. Она была первой, кто увидел его настоящего. Не сценическую версию. Не того, кого фанаты боготворят, и не того, кого пресса полирует до блеска. А человека. С его ошибками, слабостями, страхами, с тем, что он сам не хотел о себе знать. И теперь этого человека рядом не было. И он не знал, будет ли когда-нибудь.

Тишина тонула в нём, а он — в ней. Студия, когда-то место вдохновения, казалась могилой собственных мыслей. Музыка не спасала. Творчество не грело. Ничего не грело. Кроме одного — слабой, почти отчаянной надежды, что когда-нибудь Александра услышит его снова.

Тишина студии давила, как вода на большой глубине — тяжёлая, холодная, бесконечная. Демид лежал неподвижно, словно даже тело отказывалось выполнять команды. Апатия вязала его, как грязь по колено, не давая ни подняться, ни думать ясно, ни дышать полной грудью.

Он был пуст. Настолько пуст, что казалось — внутри теперь живёт лишь эхо. Каждая мысль отдавалась тупой болью, как будто череп наполнили свинцом. Он чувствовал, как усталость и мрак окутывают его медленно, но уверенно, будто студия сама втягивает его в себя, поглощает вместе с болью, страхом, отчаянием. Ничего не радовало. Вообще ничего. Не музыка — он даже гитару не мог заставить себя взять в руки. Не успех — он к нему был глух. Не спасённый тур, не восторженные отзывы о подкасте, не взлёт продаж. Внутри зияла чёрная дыра. И чем больше он думал об Александре, тем шире становился этот провал.

Он наконец понял… поздно, слишком поздно… что она была той самой. Не просто симпатичной девушкой. Не просто умной сотрудницей. Не просто приятной спутницей в дороге. А единственной. Редкой. Особенной. Тем светом, который он не сумел удержать. Тем шансом, который сам же разрушил.

Он вспоминал её голос — спокойный, уверенный, иногда строгий. Вспоминал, как она смотрела на него в машине — без восторга, без фальши, но с тем живым интересом, который он не встречал раньше. Вспоминал, как она смела говорить ему правду, несмотря на его статус, деньги, влияние.

И именно это заставило его влюбиться. Слишком сильно. Слишком рано. Слишком поздно. Он провёл ладонью по лицу — пальцы дрожали. Стыд, сожаление, невозможность что-то изменить давили так, что хотелось просто исчезнуть, раствориться в темноте студии.

Он упустил её. И был уверен — окончательно. Она не отвечает, не выходит на связь. Она исчезла из его жизни так же тихо, как вошла. И чем больше проходило времени, тем сильнее он осознавал: если он потерял её — он потерял всё. Даже самого себя. Потому что впервые за много лет Демид Багров увидел, каким пустым был его мир до неё. И каким мёртвым он стал без неё.

Демид стал тенью самого себя. Даже не так — стал оболочкой, в которой больше ничего не живёт. Он по инерции приходил в студию, опускался на диван или прямо на ковёр возле установки и… просто сидел. Часами. Без единой ноты, без единого звука. Гитара стояла, облокотившись о стол, и будто смотрела на него пустыми струнами, как укор. Палочки для барабанов валялись рядом, но пальцы не поднимались их взять.