Щёки вспыхнули румянцем, голос стал мягче:

— И… наверное… я ещё больше очарована им.

За камерой стояла тишина. Только море шумело. А вот сам Демид, сидящий на крыше машины неподалёку, слушал, не отводя глаз. Легкая тень проскользнула в его взгляде. Он знал — камера умеет делать людей откровеннее, но также и заставляет играть. И впервые за долгое время он не мог понять: говорит ли она сейчас правду… или просто делает, что положено по сценарию. Эта неопределённость кольнула неожиданно больно.

Женя же, когда камера повернулась к нему, смутился так, что едва не сбежал, но потом собрался и честно сказал:

— Для меня… это была мечта. Путешествовать с Морок. Я… — он покраснел, усмехнувшись, — до сих пор не верю, что она реальная. И что мы прошли всё это вместе.

Ария с крыши махнула ему рукой, как старому другу:

— Приятно слышать, Призрак.

Съёмки тянулись, как жвачка. Каждый раз операторы находили новый ракурс, новый вопрос, дополнительный дубль. Казалось, этот финал будет длиться вечно — ещё один кадр, ещё одно признание, ещё один световой отражатель.

Но вот наконец подъехал фургон — белый, с логотипом проекта. Двери распахнулись, и команда, уставшая, но необычайно близкая друг другу, забралась внутрь. Кто-то уснул сразу, кто-то просто смотрел в окно. Машина тронулась, оставив море позади. Через пару часов они будут в столице. И шоу, которое превратило их в странную, хаотичную, но настоящую команду, закончится. Жизнь продолжится — без камер, без подсветки, без продюсеров. Только вот никто из них уже не будет прежним.

Прошло две недели. Шоу набирало обороты, рейтинги росли как сумасшедшие, хэштеги с именами участников летели в тренды. Продюсеры потирали руки, паблики строчили обзоры, клипы из поездки расходились по соцсетям миллионами.

Но Демиду Багрову было всё равно. Он сидел в гримёрке перед зеркалом, где лампы мягко подсвечивали лицо, а визажист что-то уточняла о предстоящей съёмке. Он привычно кивнул, но мысли были далеко — чересчур далеко, чтобы замечать рутину.

За всю свою карьеру он привык к вниманию. Привык получать любую женщину, которую хотел. Привык к обожанию, к толпам фанатов, к тому, что его хотят все — и всегда. Но сейчас… это не работало. С того момента, как шоу вышло в эфир, соцсети сотряс скандал. Слив информации, голословные обвинения. Посты, набирающие десятки тысяч лайков:

«Александра — подставная. Она использовала „Идол“, играла на камеру, чтобы пропиариться!»

«Она крутила роман с Багровым ради хайпа!»

«Пользовалась его добротой, чтобы построить карьеру!»

И везде — фотографии Саши. Её смущённая улыбка. Её глаза. Её признания, вырезанные из контекста. Одни защитники, другие — хейтеры. Шоу взлетало на этом, как на ракетном топливе. А Демид… Он просто сидел, скрестив пальцы, уставившись в телефон. Он не мог до неё дозвониться. С первого же дня, когда они вернулись в столицу, Саша уволилась. Молча. Без объяснений. Просто исчезла. Ни мессенджеры, ни почта, ни соцсети — она нигде не появлялась. Телефон выключен или сменён. Её квартира сдаётся, её кабинет в офисе пуст. Коллеги пожимают плечами: «Она сказала, что берёт паузу. Уезжает.»

А Демид думал о ней постоянно. Ночью, утром, на репетициях, на встречах. Хватал телефон каждые десять минут — вдруг ответила. Он хотел увидеть её. Объясниться. Хотел купить букет, найти уютное кафе, пригласить на свидание… Хотел услышать её голос. Хотел, чёрт возьми, просто знать, что она в порядке. Но Александра исчезала от него так, словно он — самая последняя ошибка в её жизни. И это ударяло по нему сильнее, чем он думал возможным.

Демид сидел в машине возле своего дома, мотор давно заглушён, но он не выходил. Просто сидел, глядя в тёмное стекло, где отражались уставшие глаза и тень, которую он сам себе казался. Душа была как туго скрученный провод — стоит дотронуться, и искры полетят. Он пытался понять, когда всё так перевернулось. Когда Саша стала для него не просто менеджером, не просто удобным человеком рядом, не просто той, кто всегда решал вопросы, убирал хаос за его спиной? Когда её голос стал звучать приятнее любой музыки? Когда её смущённая улыбка стала вызывать у него хаос в груди? Когда её исчезновение — ранить? Он потёр лицо ладонями.

— Что со мной? — тихо произнёс в пустоту салона.

Он — Багров. Он — тот, кто никогда не зависел от женщин. Тот, кто легко отпускал связи, даже не оглядываясь. Тот, кто всегда выбирал свободу. Но сейчас свобода была невыносимой. Он смотрел на телефон, как на спасательный круг, который уплывает дальше и дальше. Каждая попытка позвонить — в тишину. Каждое сообщение — не прочитано. Саша не просто пропала. Она закрыла дверь. Резко. Жёстко. Как будто он приносил ей боль. Как будто она боялась его. И чем больше он об этом думал, тем сильнее сжималось сердце.

Он вспоминал их поездку — те километры дороги, её смех, её взгляд, то, как она смущалась, как избегала его глаз, когда он флиртовал. Вспоминал Петергоф. Вспоминал, как она замерзла, и как он накинул на неё свою куртку. Вспоминал, как она смотрела на него тогда — тихо, почти по-домашнему. И понимал, что он давно выбрал её. Просто боялся в этом признаться.

Но сейчас Багров ненавидел себя за чувства. Ненавидел то, что ему понравилось быть рядом с ней. И, возможно, ненавидел её за то, что она позволила ему поверить — хотя бы на мгновение — что между ними может быть что-то настоящее. Демид сжал руль так, что побелели костяшки. Он привык, что всё можно исправить. Привык, что стоит поговорить, объяснить — и всё станет на свои места. Но здесь…

Здесь он впервые боялся, что не успеет. Что Саша уйдёт слишком далеко, чтобы вернуться. И эта мысль будто пробивала дыру в груди. Он прошептал:

— Саша… ну почему ты даже не дала мне шанса?

Тишина ответила. А в душе Демида росло странное, тяжелое, почти пугающее ощущение, он впервые влюбился по-настоящему. И именно теперь мог её потерять.

Демид стоял перед дверью её квартиры дольше, чем позволяла гордость. Сначала постучал. Потом позвонил. Потом ещё раз — тише, будто надеясь, что она услышит именно этот осторожный сигнал. Тишина. Ни шагов за дверью, ни едва уловимого шороха, который выдал бы присутствие человека внутри.

Он прислонился лбом к холодной поверхности двери и закрыл глаза. Молчание давило, будто стены подъезда вдруг стали слишком узкими.

— Саша… — почти беззвучно, даже не пытаясь быть услышанным.

Но, кажется, она и правда исчезла. Никто из соседей не открывал дверей. Не выглянул, не спросил, кого он ищет. Подъезд был пуст, как будто весь мир решил дать ему понять — её рядом не будет.

Когда он вернулся к себе, квартира встретила его привычной роскошью — простор, большие окна, мягкий свет. Но она вдруг стала чужой. Безликой. Холодной. Он прошёл в спальню, не раздеваясь, просто рухнул на кровать, разглядывая потолок. Белый, ровный. Чистый. И абсолютно пустой — как и внутри него. Мысли не складывались. Даже музыка, которую он включил было, чтобы отвлечься, раздражала. Он тут же выключил. Телефон лежал рядом, и он каждый раз ловил себя на мысли, что ждёт — вдруг придёт сообщение. Но не приходило. Никакого «перезвоню позже». Никакого «я в порядке». Никакого «оставь меня в покое». Даже отказа не было — только полное игнорирование, самое жестокое из возможных.

Он перевернулся на бок, закрыл лицо руками. Тяжесть давила изнутри, будто сердце стало камнем. Он не знал, что хуже — то, что Саша уволилась, или то, что она ушла от него, не сказав ни слова. Не дала поговорить. Не дала объяснить. Не дала бороться за неё. Он провёл ладонью по волосам и снова уставился в потолок. И впервые в жизни почувствовал, что пуст. Совершенно, безнадёжно пуст. Будто часть его души ушла вместе с ней — и больше не собиралась возвращаться.

Демид лежал неподвижно, пока тишина не стала оглушающей.

Ему понадобилось усилие, чтобы протянуть руку к пульту и включить телевизор. Он сам себе не признавался, зачем — но знал. Хотел увидеть её лицо. Хотя бы на экране. Хотя бы на секунду. Шоу уже шло третью неделю. И когда на экране мелькнула Саша — усталая, смущённая, смеющаяся, оглядывающаяся на него — сердце болезненно дернулось. Он замер, глядя, как она что-то говорит, как поправляет волосы, как улыбается той самой тёплой, мягкой улыбкой, от которой ему становилось слишком тесно в груди. И от этой тоски он едва дышал.