— Они нужны не для шитья, — я решительно повернулась к ней. — Они нужны для этого.

Я взяла в руку свою длинную, безжизненную косу. Пора отрезать эти посеченные, рваные кончики.

Лицо Полли вытянулось от ужаса.

— Миледи, нет! Вы не можете! Женская коса — ее гордость!

— Моя гордость, Полли, не в волосах, — ответила я, и в моем голосе прозвучала непоколебимость. — А в том, что я делаю. Эти волосы давно пора подравнять. А теперь, будь добра, принеси ножницы.

Она принесла их с таким видом, будто несла орудие казни. Я взяла холодный металл в руки, глубоко вздохнула и одним резким, решительным движением отрезала косу чуть ниже груди.

Тяжелые, безжизненные пряди упали на пол. Я почувствовала невероятную легкость. Словно сбросила с плеч тяжелый груз. Оставшиеся волосы теперь доставали до лопаток. Я взъерошила их руками, придавая им хоть какую-то форму. Это была не стильная стрижка-боб из моей прошлой жизни, но теперь кончики волос выглядели аккуратно.

— Вот так-то лучше, — сказала я своему новому отражению. Такой длины вполне хватит, чтобы уложить в причёску. А может, иногда носить и распущенными.

Полли смотрела на меня с открытым ртом, в ее глазах смешались ужас и благоговение.

В тот же день я впервые столкнулась с ним лицом к лицу после стрижки. Я выходила из библиотеки, а он — из своего кабинета. Мы встретились в холле. Он остановился как вкопанный. Его взгляд замер на моих волосах. Он не сказал ни слова. Просто смотрел. Долго. Не так, как смотрят на мебель. Так смотрят на новую, непонятную картину, пытаясь разгадать ее смысл. В его глазах не было ни одобрения, ни осуждения. Только чистое, концентрированное удивление. Я выдержала его взгляд, слегка кивнула и пошла дальше. Но я чувствовала, как его глаза буравят мне спину.

Он начал появляться в тех частях дома, где я никогда его раньше не видела. Однажды я обсуждала с Дженнингсом новое расположение мебели в Синей гостиной — я хотела впустить туда больше света. И вдруг я почувствовала на себе чей-то взгляд. Алистер стоял в дверях, прислонившись к косяку, и молча наблюдал.

— Милорд! — всполошился Дженнингс. — Чем могу служить?

— Я просто смотрю, Дженнингс, — ответил он, не сводя с меня глаз. — Продолжайте.

И он остался стоять, наблюдая, как я объясняю лакеям, куда передвинуть диван, а куда — столик с цветами. Я чувствовала себя как актриса на сцене под пристальным взглядом самого строгого критика.

— Здесь стало… светлее, — сказал он, когда мы закончили.

— Я распорядилась убрать тяжелые портьеры, — ответила я, не поворачиваясь к нему. — Они собирали пыль и не пропускали солнце.

— Моя мать любила солнечный свет, — произнес он тихо, почти для себя.

Я ничего не ответила. Но его слова задели какую-то струну в моей душе. Он сравнивал. Он видел не просто перемены. Он видел в моих действиях отголоски чего-то, что было ему дорого.

Но чаще всего он наблюдал за мной в саду.

Мой розарий преображался на глазах. Моя маленькая магия, помноженная на ежедневный упорный труд, творила чудеса. Кусты, которые Артур считал мертвыми, один за другим начали давать новые побеги. Я подкармливала их, рыхлила землю, поливала. И они отвечали мне.

Я знала, что он смотрит. Окно его кабинета выходило как раз на розарий. Иногда, выпрямляя спину, я мельком видела его темный силуэт за стеклом. Он стоял и смотрел. Иногда пять минут. Иногда полчаса. Он наблюдал, как я, одетая в свои нелепые, но удобные рабочие брюки и рубашку, которые наконец-то доставила мадам Леклер, вожусь в земле. Я больше не была для него леди Сесилией, бесформенным призраком в шелках. Я была другой. Той, кто не боится испачкать руки и высказать своё мнение.

Однажды он вышел ко мне.

Я как раз подвязывала молодой побег на том самом, первом ожившем кусте. Он уже был покрыт маленькими, глянцевыми листочками, и на нем даже наметилось несколько бутонов.

— Артур сказал, что этот куст зацветет через неделю, — его голос за моей спиной заставил меня вздрогнуть.

Я медленно выпрямилась и обернулась. Он стоял на дорожке, одетый в домашний сюртук, и смотрел не на меня, а на розу.

— Артур — оптимист, — ответила я, вытирая руки о фартук. — Я думаю, ему понадобится две недели. Но он зацветет. Обязательно.

— Он был мертв, — сказал Алистер тихо. — Я сам видел. Прошлой осенью. Это была просто сухая коряга.

— Значит, он просто очень хорошо спал, — я улыбнулась. — И ждал, когда его разбудят.

Алистер перевел взгляд на меня. На мое лицо, на котором от солнца появились первые веснушки. На мои руки в земле. На мои локоны, аккуратно собранные в пучок.

— Вы очень похудели, — произнес он неожиданно.

Это был первый раз, когда он прокомментировал мою внешность. И это не было ни комплиментом, ни оскорблением. Просто факт.

— Физический труд на свежем воздухе творит чудеса, — ответила я легко. — Рекомендую. Гораздо эффективнее, чем сидеть над бумагами в душном кабинете.

Он проигнорировал мою шпильку. Его взгляд снова вернулся к розе.

— Моя мать посадила этот куст в день моей свадьбы… с первой женой, — добавил он после паузы.

Я замерла. Я ничего не знала о его первой жене! В дневнике Сесилии не было об этом ни слова. Значит, Алистер уже был женат?!

— Моя жена… Она умерла через год. При родах, — сказал он ровным, лишенным эмоций голосом, все так же глядя на цветы. — Малыш ушёл вслед за ней. После этого мать почти перестала заходить в этот сад. А когда умерла и она, я приказал запереть его.

— Что…

Теперь я поняла. Поняла его боль. Его ненависть к этому месту. Этот сад был для него не просто заброшенным участком земли. Это было кладбище его надежд. Место, связанное с самыми страшными потерями в его жизни. И я, сама того не зная, пришла на это кладбище и начала возвращать его к жизни.

— Мне жаль, — сказала я тихо. И я действительно это имела в виду.

Он наконец посмотрел на меня. И в его глазах, я впервые увидела не лед. А глубоко спрятанную, застарелую боль.

— Зачем вы это делаете? — спросил он. Тот же вопрос, что и в кабинете, но теперь он звучал иначе. Не как обвинение, а как искреннее недоумение. — Зачем вы воскрешаете то, что я так старался похоронить?

— Потому что нельзя жить на кладбище, Алистер, — ответила я, впервые назвав его по имени. — Потому что даже после самой страшной зимы всегда наступает весна. Кто-то должен был прийти и сказать этим цветам, что пора просыпаться.

Он долго молчал, глядя на меня. Его любопытство ко мне, которое началось с удивления, переросло в нечто большее. В интерес. Он больше не пытался понять, что со мной происходит. Он пытался понять, кто я такая.