— Сто восемьдесят мер… испарились, — прошептал я, чувствуя знакомое ледяное бешенство. Не просто воровство. Грабеж. В голодную зиму это — смерть для десятков семей. — Чей амбар?

— Заведует боярин Твердислав, — ответила Мавра. — Его ключник — Гаврила. Тот самый, что ворчит.

Твердислав. «Медведь», прячущийся за спиной Сиволапа. Не такой умный, как лис, но жадный. И наглый. Воровать зерно в таких масштабах — это уже не тайная махинация, а открытый плевок в лицо. Они не боятся меня. Совсем!

— Нужны доказательства. Не только эта табличка, — сказал я, разворачивая свиток с официальными отчетами Твердислава по амбарам. Цифры были аккуратными, округлыми, лживыми. — Писцы… где писцы, которые вели эти реестры?

— Писцы, княжич, — в голосе Мавры прозвучала горечь, — они… нездоровы. Или заняты. Очень заняты.

Дом главного писца, дьяка Федора, находился на отшибе посада, подальше от княжеского терема. Небольшая, но крепкая изба. Я шел туда с Гордеем — его мрачная, воинственная фигура была лучшим пропуском. Федор встретил нас у ворот. Сухонький старичок в потертом кафтане, с остреньким носом и глазами, бегающими, как у мыши, попавшей в мышеловку.

— Княжич! Воевода! Какая честь… — он засеменил, кланяясь так низко, что я боялся, он шлепнется лицом в грязь. — Чем служить изволите?

— Отчеты по амбарам боярина Твердислава, дьяк, — сказал я без предисловий. — Ты их вел?

— Я? Ох, княжич-батюшка… — Федор заерзал, схватившись за живот. — Помилуйте… кишки скрутило… третий день маюсь. Рука дрожит, писать не могу. Амбары… амбары вел подьячий Никифор. Молодой. Старательный.

— Где Никифор?

— А Никифор… увы… — Федор покачал головой с наигранным горем. — В деревню к тетке уехал. Мать заболела. Срочно. На прошлой седмице.

— А старые реестры? За прошлый год? За позапрошлый? — настаивал я.

— Реестры? Ох… — дьяк закатил глаза, будто вспоминая. — Мышь, проклятущая, погрызла. Сырость… моль… Не сохранились, свет. Увы. Ничего не поделаешь.

Ложь лилась из него, как вода из дырявого ведра. Он даже не старался. Просто прикрывался. И почему-то был уверен в своей безнаказанности. Гордей стоял рядом, молчаливый, как гора, но его рука лежала на рукояти топора. Я чувствовал его гнев — не на меня, а на эту очевидную наглость.

— Мышь погрызла, — повторил я без эмоций. — Удобно. Ладно, дьяк. Выздоравливай. А когда Никифор вернется… сообщи. Лично.

Мы развернулись и пошли прочь. За спиной донесся сдавленный вздох облегчения и торопливый стук захлопывающейся калитки.

— Видал? — процедил Гордей, когда отошли подальше. Его голос был глухим от ярости. — Как суслик от лисы прячется. Все они — Федор, Никифор — купленные. Твердислав за серебро им языки отшиб. Или страху нагнал.

— Им не страшно, — ответил я, глядя под ноги. — Они знают, что я пока ничего не могу с ними поделать. Никаких реальных рычагов. Никакой реальной силы. — Я остановился, повернувшись к воеводе. — Ты говорил о дружине. О ее состоянии. Расскажи. Честно.

Гордей хмыкнул, плюнул под ноги.

— Состояние? Состояние дерьмо, княжич. Вот так. — Он снял с пояса топор, показал на зазубренное лезвие. — Это — лучший. Остальные — или тупые, или с трещинами, или древки трухлявые. Кольчуги? Ржавчина грызет, клепки выпадают. Щиты — половину мышь сожрала, пока в сыром подвале валялись. Коней боевых — штук пять на всех. Остальные — клячи, пригодные разве что на колбасу. Кормят их через раз — зерно-то воруют. — Он впился в меня взглядом. — Мои ребята — не призраки. Они есть. Рубятся как львы. Но с таким снаряжением? Против серьезной силы? Мы — не стена. Мы — плетень гнилой. И Сиволап с Твердиславом это знают. Потому и воруют. Им оборона не нужна. Им — тихо и сытно до прихода Ярополка.

Его слова обрушились на меня тяжестью. Я знал, что дела плохи. Но не настолько. Это был полный коллапс системы. Как сервер, который не апгрейдили десять лет, с дырами в безопасности и глючным софтом. И вместо техподдержки — Сиволап, вытаскивающий из него последние рабочие детали на продажу.

Холодный, методичный гнев вытеснил отчаяние. Данные были собраны. Угрозы — идентифицированы. Пора действовать. Пусть даже маленькими шагами.

— Тридцать два, говоришь? — уточнил я.

— Тридцать два. Плюс я. Тридцать три, — кивнул Гордей.

— Все здесь? В острожке?

— Кто в карауле — да. Остальные — в слободе, при семьях. Дежурят по очереди. Без толку.

— Хорошо, — я расправил плечи, глядя в его суровые глаза. — Вот что. Завтра, на рассвете обери всех. Тайно. Без лишнего шума. Не в острожке. На пустоши за мельницей. С конями. Со всем своим снаряжением. Что есть. И…

— И? — Гордей прищурился.

— Мы нашли дыру в амбаре. Твердислава. Пора искать дыры в обороне. Настоящей обороне. — Я удержал его взгляд. — Перекличка. Тайная. Я хочу видеть. Знать. Каждый топор. Каждую кольчугу. Каждую клячу. Лично. Понял?

Угольные глаза Гордея вспыхнули. Не гневом. Каким-то диким, неистовым огнем. Это было не просто одобрение. Это была надежда. Потрескавшаяся, ржавая, но надежда.

— Понял, княжич! — он отчеканил, ударив себя кулаком в грудь. — На рассвете! За мельницей! Тайно! Конь и топор — будут! Какие есть! — Он развернулся и зашагал прочь, широко расставляя ноги, будто готов был сокрушить стену голыми руками.

Я смотрел ему вслед, чувствуя прилив адреналина. Это был риск. Если Сиволап или Твердислав узнают… Но другого выхода не было. Нужно было знать реальное положение. Нужно было начать с малого. С тридцати трех. Первых реальных людей. Первый шаг к созданию своей, невиртуальной команды.

Вернувшись в горницу, я снова уткнулся в свитки. Голова гудела от цифр, имен, угроз. Нужно было систематизировать данные по Твердиславу, найти хоть какую-то зацепку, несмотря на саботаж писцов. Свет за окном мерк. Дуняша принесла ужин — густую кашу с мясом. Я ел машинально, не отрываясь от пергамента, где пытался восстановить прошлогодний урожай по косвенным данным — количеству мельниц, записям о погоде…

— Свет? — Дуняша стояла рядом, вертя в руках пустую миску. — Может, отдохнете? Уже поздно…

— Позже, Дуня, — пробормотал я. — Еще немного.

— Ладно… — она вздохнула. — Ой, а что это? — Она наклонилась и подняла с полу, рядом с моим стулом, маленький, туго свернутый клочок пергамента. — Обронили?

— Нет, — я нахмурился, беря у нее сверток. Он был чистый, новый. Не мой. Кто-то незаметно подбросил? Когда? Пока я ходил с Гордеем? Пока ужинал?

Я развернул его. Текст был выведен неровными, торопливыми буквами, будто писалось левой рукой или в темноте:

«Берегись змеиной монеты. Не всё золото, что блестит. Тень длиннее ночи.»

Сердце екнуло. Змеиная монета. Как змея на рукояти кинжала убийцы? Тень длиннее ночи… Как та тень у окна тогда? Или… как Варлам? Предупреждение? Но, от кого? Или… ловушка? Приманка, чтобы заманить меня в темноту, где длиннее тени?

Я сжал пергамент в кулаке, глядя в темнеющее окно. Данные не лгут. Но люди… люди лгут. Предупреждают. Предают. Игроков на этом поле становилось все больше. И их мотивы были скрыты туманом, гуще чернолесского. Кому верить? Что значит «змеиная монета»? И главное — кто бросил эту записку в моей горнице?

Великий Зал терема горел огнями. Сотни лучин, вбитых в стены, отражались в полированных медных чашах, разливая теплый, трепещущий свет. Длинные столы ломились от яств: дымящиеся окорока, целые жареные лебеди с перьями, пироги размером с щит, кубки с темной медовухой и искрящимся вином. Шум стоял оглушительный — смех, крики, звон кубков, перебранки пьяных гостей, визгливые переборы гусляров. Пир в честь моего «чудесного выздоровления». Инициатива Сиволапа. «Чтобы народ видел силу и единство удела», — сладко улыбался он. Змея в человечьем обличье.

Я сидел во главе главного стола, в резном княжеском кресле. Оно жалило спину, как пытка. Прежде чем войти в зал, я выпил настойку, которую тайком дала Мавра — «для бодрости духа». Она жгла желудок, но притупляла дрожь в коленях. Хотя, не полностью.