— Внемли, княжич! — продолжал Варлам, воздевая руки к небу. Его лицо лоснилось от возбуждения. — Град наш постигла кара Божья! Огненная десница Господа испепелила хлеб наш насущный! И почему, спросишь? За грехи наши тяжкие! За то, что допустили в среду свою скверну! За то, что князь наш повернул лицо свое к силам мрака!

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в умы. Толпа замерла.

— Внемлите, люди Господоверующие! — он обратился уже ко всем, его голос стал задушевным, ядовито-сладким. — Кто привел в наш дом лесную бесовку Марену? Кто делил с нею хлеб и соль? Кто впустил в княжеские палаты демоницу рогатую, дочь иноземных поганых богов? Кто игнорировал святые алтари, отдавая золото на дубины? Кто? — Он повернулся, его палец, дрожащий от праведного гнева, был направлен прямо на меня. — Он! Княжич Яромир! Еретик! Колдун! Побратим нечисти! Пожар — знак! Первая кара! Но если не покается, не изгонит скверну из наших стен, не вернется к вере истинной — гнев Господень сожрет Черный Лес дотла! Голод, мор, меч иноплеменный — вот что ждет нас! За его грехи!

Ропот прокатился по толпе. Страх, древний и темный, зашевелился в глазах людей. Кликуши завыли: «Кайтесь! Изгоните скверну!» Дьячки застучали в бубенцы. Варлам накалял атмосферу мастерски, превращая меня в Антихриста местного разлива.

— Вранье! Гнусное вранье! — тонкий, но яростный голос разрезал гул. Дуняша! Она вырвалась из толпы женщин, ее лицо пылало гневом, синие глаза метали молнии. — Княжич не колдун! Он нас защищал! Он за нас! Он зерно у воров отнял, чтобы нам отдать! Он стены укрепляет, чтобы враг не прошел! А вы… — она тряхнула головой, золотистые косы раскачивались, — … вы только и умеете, что золото для куполов клянчить! Где ваши святыни были, когда пожар горел? Где ваша помощь, когда кочевники шли? Только языком чесать да страху нагонять! Княжич — наш защитник! И Алра… — она запнулась, но не отступила, — … Алра помогла стену укрепить! Она не демоница!

Ее слова, такие искренние и смелые, произвели эффект разорвавшейся бомбы. Одни зашикали на нее: «Дерзкая! Под чарами!». Другие задумались. Третьи смотрели на нее с уважением. Мавра, стоявшая рядом, негромко, но четко бросила в наступившую тишину:

— Верно, девка. Кто о золоте куполов пекся, а не о душах живущих, тот и серебро на пожар мог позабыть. Да и про откаты с купцов за молчание не мешало бы спросить, владыка святый. Святость она не только в ризах. Она и в чистоте рук бывает.

Варлам аж поперхнулся от ярости. Его лицо из румяного стало пунцовым. Дуняшина дерзость и Маврины опасные намеки бросали вызов его авторитету.

— Молчать, несмышленая девка! — зашипел он, теряя ореол святости. — И ты, баба с блудливым языком! Княжич вас чарами опутал! Ослепил! Но народ не обманешь! Видит, кто истинный пастырь! Видит скверну у власти!

Он снова обратился к толпе, сыпля цитатами из Писания, рисуя мрачные картины Ада, который ждет всех, кто последует за «еретиком-князем». Его дьячки подвывали, кликуши бились в истерике. Страх снова начал брать верх над здравым смыслом. Я видел, как люди крестятся, как отводят глаза. Сиволап где-то в задних рядах едва заметно улыбался.

Пора было заканчивать этот фарс. Я сделал шаг вперед, к краю ступеней терема. Гордей замер, готовый броситься в бой. Алра, стоявшая чуть позади, стала как-то неестественно неподвижной. Я встретился взглядом с Варламом. Его маленькие глазки горели злобным торжеством. Он думал, что победил. Что сломал меня.

— Закончили, владыка? — мой голос прозвучал не громко, но с такой ледяной, режущей ясностью, что Варлам невольно замолк, а толпа затихла, уловив перемену. — Ваш «глас Господень» выслушан. Ваши обвинения — запомнены. Теперь — моя очередь.

Я не стал кричать. Не стал сыпать цитатами. Я говорил спокойно, четко, как будто читал сухой отчет.

— Вы обвиняете меня в ереси? На основании чего? Моей связи с Мареной? Которая единственная дала мне шанс встать с одра смерти после отравления? Когда ваши молитвы оказались бесполезны? Моей связи с Алрой? Которая, рискуя жизнью, спасла десятки жизней у Гнилого брода и помогла укрепить стену? Когда ваши святыни безмолвствовали?

Вы называете пожар карой Божьей? За что? За то, что я, как князь, по «Княжеской Правде», потребовал честности? За то, что вернул народу украденное зерно? За то, что наказал воров и поджигателей?

Вы говорите о вере? — Я сделал шаг вниз, и толпа невольно расступилась. — Где была ваша вера, владыка, когда Сиволап и Твердислав грабили амбары? Вы молились? Или брали свою долю серебром за молчание? Где была ваша вера, когда кочевники шли на нас? Вы благословляли воинов? Или копили золото на купола, пока ратники голодали в дырявых кольчугах?

Вы кричите о скверне? — Мой голос зазвенел холодной сталью. — Посмотрите на себя! На свои ризы, купленные на ворованное серебро! На свою злобу и жажду власти! Вот истинная скверна! Скверна лицемерия и гордыни под личиной святости!

Толпа замерла, ошеломленная. Даже кликуши притихли. Варлам стоял, как истукан, его лицо было багровым, рот открыт, но слов не было. Я разбил его риторику не молитвой, а логикой и фактами. И это било больнее.

— «Княжеская Правда» — вот моя вера! — продолжал я, поднимая руку. — Вера в справедливость! В честность! В защиту слабых! В долг князя перед народом! И если это — ересь, тогда я — еретик! И горд этим! А теперь… — я резко повернулся к Гордею, — … конвоируйте владыку и его свиту обратно в храм. Пусть молятся. О спасении

«своих» душ. И пусть помнят: «Правда» защищает всех. Даже тех, кто клевещет на князя. Но защищает — до поры.

Гордей рявкнул, и несколько его орлов, с явным удовольствием, шагнули к оцепеневшим дьячкам. Варлам вдруг затрясся, его лицо исказилось маской первобытного страха и ярости.

— Ты… ты кощунствуешь! Церковь… церковь тебя сокрушит! Проклятие! Проклятие на твой дом! На твою «Правду»! На всех, кто с тобой! — Он захлебывался скверной, отступая в сторону от солдат.

В этот момент я почувствовал легкое, едва уловимое прикосновение к своей руке. Это была Алра. Ее пальцы лишь слегка коснулись моей кожи, но от них побежал странный, холодный, но не неприятный ток. Как иголки льда. Я взглянул на нее. Она стояла рядом, капюшон снова натянут, но я видел, как из-под него светятся ее золотистые глаза — тревогой, или… предупреждением? Ее магия ощущала что-то. Что-то, несущееся вслед за проклятиями Варлама.

Я сжал кулак, ощущая покалывание от ее прикосновения и жгучую ярость в груди. Первый удар церковного кинжала я отразил. Публично унизил Варлама. Но он не сдастся. Его проклятия — не пустые слова в этом мире. И нефритовая бусина Сиволапа, и темная нить, о которой говорила Алра, и теперь еще гнев архимандрита… Все сплелось в смертельно опасный клубок. Но битва только начиналась. И теперь моим оружием должны были стать не только слова «Правды» и меч Гордея, но и странная магия рогатой беглянки, чье прикосновение обещало и опасность, и надежду. Пришло время готовить ответный удар. Не на жизнь, а на смерть…

Воздух на площади был наэлектризован. После моего ответного удара словами Варлам стоял, как побитый пес, но его глаза, маленькие и злые, по-прежнему метали искры ненависти. Его дьячки перешептывались, кликуши перестали выть, но страх перед церковным проклятием все еще витал над толпой, замешиваясь с сомнениями. Я видел это в опущенных взглядах, в нервном переминании с ноги на ногу. Нужно было добить. Не силой. Светом. Светом неопровержимой правды.

— Ваши проклятия, владыка, — мой голос, спокойный и режущий, снова разнесся над площадью, — дешевая монета для того, кто золото ценит превыше душ. Вы кричите о моей скверне? Тогда давайте поговорим подробнее о вашей. О ваших деяниях, а не словах.

Я сделал шаг вперед, указывая рукой не на Варлама, а на закопченные руины амбаров, затем на восток, где виднелись укрепления с частоколом.

— Стены. Княжеские стены. Они ветшали годами. Рушились. А вы, владыка, член Совета, ведавший, среди прочего, и благословением важных дел, — голос мой стал жестче, — «благословляли» ли вы выделение средств на их ремонт? Или, может, настаивали на их укреплении? Нет. Вы требовали золота. На купола. На позолоту. На драгоценные оклады икон. И пока ратники спали в сырых землянках у разваливающихся стен, вы копили сокровища в ризнице! Это ли не саботаж обороны удела? Саботаж, стоивший жизней тем, кого не защитили стены?