Я стоял посреди поля, у подножия все еще дымящегося частокола. В руках — легкое, безвольное тело Алры. Моя одежда была изорвана, залита грязью и чужой кровью. Сердце колотилось, выпрыгивая из груди. В ушах еще стоял гул битвы. Но этот крик… он пробивался сквозь него. Теплый. Живой. «Мой». Я сделал шаг вперед, не зная, что сказать, что сделать. Волна усталости и эйфории накрывала с головой.

И тут Гордей подошел. Не ковыляя, а тяжелым, уверенным шагом победителя. Он остановился передо мной. Его угольные глаза, усталые, но полные незнакомого огня, смотрели прямо на меня. Потом, не говоря ни слова, он опустился на одно колено. Его грубые, в ссадинах руки легли на рукоять топора, воткнутого в землю.

— Твоя победа, княжич, — голос, хриплый от крика, прозвучал громко и четко, перекрывая на миг общий гул. — Твоя воля. Твоя дружина. Мы — с тобой. До конца! — Он поднял голову, и в его взгляде горело не только уважение. Горела преданность. Та самая, которую он когда-то обещал заслужить делом.

«Твоя дружина». Не дружина Черного Леса. Не дружина удела. «Его». Яромира. Точка невозврата была пройдена в грязи и крови Гнилого брода.

Я кивнул, не находя слов. Просто кивнул. Гордей встал, развернулся к своим людям и рявкнул:

— Чего разорались⁈ Работать! Раненых — к знахарям! Пленных — в оцепление! Укрепить стену, пока гады не опомнились! Быстро!

Его команда вновь привела людей в движение. Триумф сменился суровой необходимостью. Я искал глазами Мавру. И нашел. Она стояла у своего ритуального места. Круги трав вокруг нее были смяты, горшки перевернуты. Сама она была бледна, на виске — глубокая царапина, сочившаяся кровью, но стояла прямо. Ее острый взгляд встретился с моим. И на ее губах, обычно сжатых в тонкую ниточку, появилось нечто невероятное. Легкая, загадочная улыбка. Одобрительная. Гордая. Как будто говорила: «Видела. Справился. Вырос». Она кивнула мне едва заметно и тут же занялась ближайшим раненым.

А потом мой взгляд скользнул вверх, на холм у коновязи. Туда, где еще недавно стояли Сиволап и Твердислав. Твердислава не было видно — сбежал при первых же признаках победы, наверное. Но Сиволап… Сиволап был там. Он сидел на коне, неподвижно, как изваяние. Его лицо, обычно маска вежливой ядовитости, было мрачным. Каменным. В его узких глазах не было ни страха, ни злорадства. Был холод. Абсолютный, бездонный холод расчета, в котором бушевала ярость. Он видел все. Видел ликование дружины. Видел колено Гордея. Видел меня, держащего Алру. Его замысел — сдать удел кочевникам или брату — рухнул. И он знал: его время интриг и саботажа кончилось. Теперь война со мной будет открытой. Он резко дернул поводья, развернул коня и уехал прочь, не оглядываясь. Его тень удлинялась в лучах заходящего солнца, как предвестника новой грозы.

В этот момент тело в моих руках дрогнуло. Тихо. Слабо. Алра застонала. Ее веки открылись. Золотистые глаза, тусклые от истощения, метались, не находя фокуса. Потом остановились на моем лице. В них не было осознания триумфа. Только глубокая, животная усталость. И… ужас. Чистый, первобытный ужас.

— Шаман… — прошептала она, ее тонкие пальцы вцепились в мой разорванный рукав. — Почувствовал… меня. Когда рушила… Когда светила… — Она сглотнула с трудом, ее тело снова затряслось. — Он… зол. Сильно зол. Он придет. Сам. За мной. За… тобой. Теперь он знает… тебя видит… Две тени… Сила…

Шаман. Тот, кто почти сломал Марену. Тот, кто охотился за Алрой. Теперь он знал о моем существовании. Видел мою «двойственность». И я был для него мишенью. Так же, как и она.

Я крепче прижал ее к себе, чувствуя, как ее хрупкое тело дрожит от остаточного страха и истощения.

— Пусть приходит, — сказал я тихо, но так, чтобы она услышала. Глядя не на поле боя, не на радостных воинов, а только в ее золотистые, полные ужаса глаза. — Он найдет не беззащитную пленницу. И не слабого княжича. Он найдет стену. Мою стену. И мою ярость. Ты под моей защитой, Алра. Никто не тронет тебя. Клянусь.

Она смотрела на меня, ее дыхание немного выровнялось. Ужас в глазах не исчез, но к нему добавилось что-то еще. Неловкость? Признательность? Она отводила взгляд, потом снова смотрела на меня, словно пытаясь понять искренность моих слов. Ее рука, сжимавшая мой рукав, разжалась, но не убралась. Она просто легла поверх моей руки, державшей ее. Легкое, горячее прикосновение. Искра доверия? Или просто потребность в опоре? В этом жесте была странная близость, рожденная общей опасностью и пролитой кровью.

— Княжич? — раздался тихий, дрожащий голос. Я обернулся.

Дуняша стояла в нескольких шагах. Она была бледна, как полотно, ее платье перепачкано кровью и грязью — видимо, помогала знахарям. Но не это привлекло внимание. Ее глаза. Огромные, синие глаза, обычно светящиеся обожанием или тревогой за меня, сейчас были полны… боли. Глубокой, режущей боли. Она смотрела не на меня. Она смотрела на мои руки, державшие Алру. На прикосновение руки Алры к моей. На близость. В них читалось: «Я здесь. Я помогала. Я страдала. Но ты держишь ее». Она не плакала. Просто смотрела. И этот взгляд был страшнее слез.

Мавра, перевязывавшая рану рядом, подняла голову. Ее острый взгляд скользнул с Дуняши на меня и Алру.

Я почувствовал себя виноватым. И сбитым с толку. Дуняша… ее преданность была светом в моей темноте. Алра… она чуть не пожертвовала собой, ради спасения нас всех. И теперь эти две нити — теплая и тревожная — спутались в мой клубок проблем. А над нами, как зловещее предзнаменование, пролетел ворон, севший на частокол. Его резкий, каркающий крик словно напоминал: эта победа — не конец. Это лишь передышка. Шаман идет. Двор копит злобу. И нити судьбы только начинают затягиваться в новые, более опасные узлы. Но Алра в моих руках была жива. И я поклялся ее защитить. Остальное… остальное подождет.

Три дня. Три долгих дня, пахнущих дымом погребальных костров, дымом трав в знахарских шатрах и горькой смесью крови, пота и победы. Гнилой Брод был полон. Полон раненых, которых не успевали вывозить в Чернолесье. Полон пленных кочевников, сидевших за колючей изгородью под бдительным оком Гордеевых орлов. Полон усталых, но гордых ратников, чьи глаза теперь смотрели на меня с новым, непоколебимым светом. Светом веры в мое слово.

В моей походной палатке, заваленной пергаментами, картами и отчетами о потерях (тридцать убитых, двадцать раненых, из них десять — без шансов на возвращение в строй), кипела другая война. Война за будущее. Победа окрылила, но не ослепила. Яромир-воин мог биться. Но Яромир-князь должен был править. И править так, чтобы подобное бедствие — нищета дружины, воровство бояр, шаткость стен — больше не повторилось.

— Григорий, — я ткнул пальцем в исписанный столбец. — Вот здесь. В пункте о сборе пошлины с купцов. Добавь: «Обман или сокрытие товара карается конфискацией половины имущества в пользу пострадавшего и штрафом вдвое в казну удела». Четко. Без двусмысленностей.

— Так точно, княжич! — юный писец, сын мельника, которого я выдвинул за смекалку, торопливо вписывал мои слова. Его глаза горели усердием и гордостью. Он был моим человеком. Как и новый ключник, сменивший Гаврилу на время «расследования» его халатности, как и десятник Кузьма, теперь отвечающий за караулы острожка.

На столе лежал свиток, которому я дал громкое имя: «Княжеская Правда». Не свод древних обычаев. Система. Четкая, как код программы. Налоги. Обязанности бояр. Права дружины. Наказания за воровство, саботаж, измену. Каждый пункт — ответ на больное место, выявленное за месяцы борьбы. Каждая строка — вызов старому порядку.

— Мавра, — я повернулся к ней. Она стояла у входа, ее лицо было бледное, но глаза зорки как у ястреба. — Список выживших в селе Заречное? Имена? Потребности?

— Список, свет, — она протянула еще один пергамент. — Четырнадцать семей целы. Двадцать три — погибли или угнаны. Поля потоптаны, скот угнан. Зима будет голодной.

— По «Правде», пункт пятый, — я постучал по своему свитку. — «Ущерб, причиненный вражеским набегом, восполняется из княжеской казны в размере, достаточном для посева и пропитания до нового урожая». Отпусти им зерно из конфискованных у Твердислава запасов. Семенное — в первую очередь.