Потом начала отвечать. Коротко. Отрывисто. На своем странном, шипящем наречии, щедро сдобренном ломаным славянским.

— Зачем приходишь? — первый вопрос.

— Узнать. Понять, — честно ответил я.

— Понял бы? Душа твоя… двойная. Путаница.

Вот так. В лоб. О моей двойственности. Моей тайне. С ней не нужно было притворяться Яромиром. Она видела Артёма…

Постепенно лед тронулся. Я начал учить ее славянскому. Простым словам. Названиям предметов. Действий. Она схватывала на лету, ее острый ум работал с пугающей скоростью. И она платила тем же.

— Видишь? — как-то спросила она, указывая тонким пальцем, заканчивавшимся маленьким, но острым ногтем, на Мавру, которая стояла в дверях, принеся еду. — Свет вокруг нее. Тусклый. Серый. Но… с нитями. Зелеными. Живыми. — Она повернула ко мне свой пылающий взгляд. — Твоя душа… тоже светится. Двумя огнями. Один — слабый, теплый. Другой… холодный. Синий. Как лед под луной. И нити… много нитей. Золотых. Красных. Черных… все тянутся. Путаются.

— Нити? — переспросил я, заинтригованный. — Какие нити?

— Нити судьбы, — прошептала она, — Все живое… ткет их. Связывает. Тысячи. Миллионы. Видеть… не все могут. Но, Алра видит.

— Научи, — вырвалось у меня прежде, чем я успел подумать. — Научи меня тоже видеть.

Она посмотрела на меня долго. Потом кивнула.

— Сядь. Закрой глаза. Не думай. Чувствуй. Дыхание. Воздух. Тепло крови. Потом… открой глаза. Но не смотри как прежде. Смотри… сквозь. Ищи слабый свет. Вокруг всего. Вокруг меня. Вокруг тебя самого. Найди. И скажи, какой цвет.

Первые попытки были жалкими. Я видел пятна перед глазами от напряжения. Потом… едва уловимые мерцания. Смутные ореолы вокруг ее руки. Вокруг своей собственной. Серые, невнятные.

— Тепло… — прошептал я. — Слабый… белый свет?

— Ага, — одобрила она неожиданно. — Начало. Теперь… смотри на меня. На Алру. Глубже. Видишь золото? И… черные пятна? Здесь. — Она ткнула пальцем себе в грудь, чуть левее сердца. — Старая боль. Злоба шамана.

Я всмотрелся. Напряг все способности. И вдруг… увидел. Нечетко, как сквозь туман, но увидел! Вокруг нее — плотное, пульсирующее золотое сияние. Дикое, гордое. А в центре груди — темное пятно. Не просто черное. Зловещее, вязкое, будто гниющее изнутри. От него тянулись тонкие, ядовито-лиловые нити, уходящие куда-то в пустоту, за стены.

— Вижу… — выдохнул я, пораженный. — Золото… и черное пятно. С лиловыми нитями…

— Шаман, — прошипела она, и ее глаза вспыхнули ненавистью. — Его метка. Его ненависть. Он охотится. Алра сбежала. Но пятно… оно зовет. Он придет. За мной. — Она резко поднялась, подошла ко мне вплотную. Ее тонкий, диковинный запах — смесь специй, дыма и чего-то сладковатого — ударил в нос. — Слушай, княжич с двумя тенями. Я здесь. В твоей клетке. Ты защищаешь? От своих? От бродяг в рясах? Хорошо. — Она сделала паузу, ее взгляд стал пронзительным. — Но когда шаман придет… с огнем и сталью… когда он придет за мной… твоя защита — соломенная стена. — Она неожиданно рванула ворот своей грубой рубахи вниз, обнажив левое плечо и часть упругой груди. Там, чуть ниже ключицы, был шрам. Старый, ужасный. Не от ножа. От ожога. Форма была странная — как бы стилизованная змея или дракон, впившийся в плоть. — Видишь? Его печать. Его обещание боли. Когда он близко… оно горит. Как уголь. — Она ткнула пальцем в шрам. — Он придет. И тогда… — ее янтарные глаза впились в меня, — … я буду твоим щитом. Или твоей погибелью. Выбирай, княжич. Сейчас. Доверяешь? Или гонишь прочь? В степь. На смерть.

Тишина в каморке стала гулкой. Я смотрел на шрам. На эту метку боли и преследования. Чувствовал странное притяжение к этой дикой, раненой, нечеловеческой сущности. Она была опасна. Как необъезженный конь. Как неопознанный вирус. Но в ее глазах читалась не просто ярость. Была тоска по свободе. И вызов. Вызов принять ее такой. Столь же двойственной, как я сам. Две тени навстречу двум теням.

Мысль о том, чтобы выгнать ее, пронзила холодом и ясным осознанием, что я не хочу терять эту демоницу из виду.

— Останься, — сказал я тихо, глядя ей прямо в золотые глаза. — Под моей защитой. И будь щитом. Мы оба… чужие здесь. Может, вместе найдем способ выжить.

На ее лице не промелькнуло ни улыбки, ни облегчения. Только легкое, почти незаметное изменение в напряжении плеч. Кивок. Один раз. Резко.

— Хорошо. Но помни: твой выбор. И твоя ответственность. За кровь. За огонь. За гибель.

Я кивнул. Ответственность. Это слово висело надо мной с тех пор, как я открыл глаза в этом мире. Что еще нового?

Выходя из каморки, я столкнулся с Дуняшей. Она стояла в коридоре, прижав к груди поднос с пустой посудой, которую, видимо, собиралась забрать. Ее лицо было бледным. Глаза — огромными, полными… ревности. Чистой, беззащитной ревности. Она видела, как я вышел от этой «демоницы». Видела, что дверь не была заперта изнутри. И, возможно, уловила что-то в моем взгляде — ту искру интереса, которую я сам едва осознавал.

— Свет… — начала она, но голос дрогнул.

— Все хорошо, Дуня, — сказал я, пытаясь улыбнуться. — Алра… она помощница. Пока.

Дуняша ничего не ответила. Она лишь опустила глаза, крепче сжала поднос и быстро прошмыгнула мимо, в каморку к Алре. Ее плечи были напряжены. А в спину мне она бросила взгляд, который резанул больнее любого ножа. В нем было: «А я? Я ведь тоже здесь. Я верная. А вы смотрите на нее».

Я остался стоять в полумраке коридора. Решение было принято. Алра — останется под моей защитой Только теперь к врагам внешним — кочевникам, Сиволапу, Варламу — добавилась угроза внутренняя. Ревность юной души, которая видела во мне не князя, а героя ее маленького мира. И этот мир я только что поколебал.

Тишина ночи над Гнилым бродом была обманчивой. Под покровом темноты кипела работа, напряженная, лихорадочная. Скрежет пил, глухие удары молотов о колья, сдержанные команды Гордея — все сливалось в угрожающий гул, аккомпанемент к тяжелому предчувствию, висевшему в воздухе. Враг был близко. Чувствовалось всеми — в нервном блеске глаз дозорных, в судорожной хватке инструментов, в том, как Дуняша, разносившая воду, вздрагивала от каждого неожиданного звука.

Я шел вдоль почти законченного частокола, с киркой в руке, но скорее для вида, чем для дела. Мои новые, скудные навыки видения «нитей» (вернее, туманных свечений) не давали покоя. Я вглядывался в лица рабочих, в Сиволаповых людей, что копошились тут же под присмотром Гордеевых стражников, пытаясь уловить неладное в их аурах — вспышку злого умысла, нить предательства. Но все сливалось в сплошное серое марево усталости и страха.

— Княжич, — рядом возникла Мавра, ее голос был тише шепота. — Смотри. Угловая балка. Левая.

Я присмотрелся туда, куда указывал ее острый палец. Мощный дубовый брус, ключевая опора углового сегмента частокола, где он поворачивал к реке. При тусклом свете факелов было видно: клинья, вбитые в пазы для крепления поперечин, сидели не плотно. Один и вовсе выглядел выбитым наполовину. Как будто кто-то поработал ломом, стараясь не привлекать внимания.

— Саботаж, — прошипел я, ледяная ярость сжала горло. — Кто? Когда?

— Ночью, видать, — ответила Мавра, ее глаза сканировали толпу, как стервятник. — Когда смена караула. Наверняка кто-то из Сиволаповых шавок. Или подкупленный наш. — Она плюнула. — Гадам лишь бы вредить. Даже перед лицом орды.

Я подошел ближе, осматривая повреждение. Балка держалась, но под нагрузкой верхних бревен могла выскочить из пазов при первом же серьезном ударе тарана или натиске толпы. И тогда весь угол рухнет, открывая брешь. А после, гибель.

— Нужно срочно укрепить! — рявкнул Гордей, подойдя с другой стороны. Он сразу оценил угрозу. — Кузьма! Васька! Сюда! Леса! Новые клинья! Быстро!

Ратники бросились выполнять. Но пока они тащили бревна для подпорок и искали инструмент, ситуация была критической. Любое неловкое движение, любая вибрация от работы рядом могла спровоцировать обвал. Я стоял под зловеще скрипящей балкой, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Снова. Снова они пытаются нас убить исподтишка. Даже когда смерть уже у порога.