Дверь отворилась без стука. Вошла Мавра. Ее острый взгляд скользнул по мне, по Дуняше с чаем, по кружке в моих руках. Остановился на моем лице — усталом, изможденном внутренней битвой.

— Шрамы души болят сильнее ран тела, — констатировала она сухо, подходя к столу. — Особенно если их ковырять. — Она взяла со стола пустую чашку, покрутила в руках. — Твой отец, княжич… Игорь Владимирович. Не дурак был. Коней знал как свои пять пальцев. Не тот человек, чтобы дать взбеситься норовистому мерину у обрыва. Особенно… — она поставила чашку со звоном, — … особенно когда готовился ехать в Град-Каменистый. С докладом. О казнокрадстве. О саботаже. О некоторых боярах, которые слишком уж дружили с кочевниками да с церковными ворами.

Ледяная волна прокатилась по спине. Я выпрямился, забыв про чай, про усталость, про сны.

— Что ты хочешь сказать, Мавра?

— Хочу сказать, что несчастные случаи бывают. Но слишком удобные — редко, — она пожала узкими плечами. — Я служила в тереме тогда. Помню разговоры. Помню, как Сиволап нервничал за неделю до… события. Как Варлам вдруг зачастил с «утешительными» визитами. Как Твердислав, тогда еще в силе, вдруг замолк и перестал буянить. Будто знали, что грядущее… их не коснется. — Она посмотрела мне прямо в глаза. — Князь Игорь хотел правды. А нашел смерть. Теперь ты… с твоей Правдой… сам подумай, княжич. Тени прошлого длинны. И кусаются, если их трогать.

Она не стала ждать ответа. Повернулась и вышла, оставив в горнице тяжелую, гнетущую тишину. Дуняша смотрела на меня огромными, испуганными глазами. Алра, стоявшая в дверях, вошла бесшумно, ее золотистый взгляд был прикован ко мне, будто зная, что сейчас творится в моей душе.

Правда о смерти отца. Не несчастный случай. Убийство. Запланированное. Боярами. Теми самыми, кого я уже начал ломать. Сиволап. Варлам. Твердислав. Возможно, другие. Кровь заклокотала в жилах. Ледяная, яростная. Сны, путаница, страх — все отступило перед этим ослепляющим гневом и жгучей болью утраты, которую я, Яромир, чувствовал как свою, а Артём — как страшную несправедливость.

Я встал. Кулаки сжались так, что кости затрещали. Голос, когда я заговорил, был низким, вибрирующим от сдержанной ярости:

— Клянусь. Перед вами. Перед памятью отца. Перед этим уделом. Я узнаю правду. Всю. Кто виновен в его смерти — ответит. По всей строгости Правды. Если для этого мне нужно будет перевернуть каждую плиту в острожке и каждую душу в Совете — я переверну. Его смерть не будет просто «несчастным случаем». Она будет приговором его убийцам.

Дуняша вскочила, подбежала, схватила мою руку.

— Свет! Я помогу! Чем смогу! Слово даю!

Алра шагнула ближе. Не касаясь. Но ее золотистые глаза горели холодным согласием.

— Правда должна быть. И месть. За кровь. За предательство. Моя сила… твоя. Для этого.

Я чувствовал их поддержку. Теплое, живое присутствие Дуняши. Твердую, магическую решимость Алры. И тяжесть только что произнесенной клятвы. Это было больше, чем личная месть. Это был долг. Перед отцом. Перед удельными людьми. Перед самим собой. Тени прошлого наконец обрели форму, и я был готов их развеять. Ценой любой войны, любой опасности.

И в этот самый момент, когда клятва еще висела в воздухе, а ярость кипела в крови, в горницу, не докладывая, ворвался запыхавшийся ратник. Лицо его было белым от пыли дороги и… страха. В руке он сжимал свиток пергамента, перевязанный шелковым шнуром и запечатанный массивной печатью. Не княжеской. Не удельной. Печать была из черного воска с впрессованным золотым двуглавым орлом.

— Княжич! — ратник упал на колено, протягивая свиток дрожащей рукой. — Гонец… из Град-Каменистого! Царская печать! Царь Всеволод… вызывает вас! Немедленно! Ко двору!

Черно-золотая печать лежала на столе, как обвинение. Вызов. Приказ. Царь Всеволод. Град-Каменистый. Сердце Славии. И ловушка? Возможно. Но игнорировать было смерти подобно. Особенно теперь, когда тени прошлого отца сгустились в зловещую картину убийства.

— Собираться, — мой голос прозвучал резко в тяжелой тишине горницы после ухода гонца. Гордей, Алра, Дуняша, Мавра — все смотрели на меня, читая решение на моем лице. — В столицу. Гордей — со мной. Десять лучших твоих орлов. Легко, быстро, без обоза. Алра — едет. Ее знание магии и… чутье… могут спасти нам жизни там, где сила меча бессильна. Дуняша — тоже. Травы, уход, зоркие глаза. И… — я посмотрел на Мавру, — … ты здесь остаешься, Мавра. Глаз да глаз. На терем. На Совет. На Сиволаповых шавок, если остались. И на… — я тронул пальцем печать, — … на почту. Любое весточку — летом к нам.

Мавра кивнула, ее лицо было непроницаемым, но в глазах — одобрение.

— Не подведу, княжич. Терем будет стоять. А совесть боярская… постараюсь пощупать покрепче. — В ее голосе звучал скрытый смысл: она не забудет о клятве раскрыть правду об отце. — Берегите себя там. Столица — змеиное гнездо покруче нашего.

Дуняша ахнула, ее лицо вспыхнуло от гордости и страха.

— В столицу? Я? Но… но я же простая…

— Ты — моя помощница, — отрезал я. — Глаза, уши и руки, которым я доверяю. В дороге будешь нужна. Собирай свои травы, бинты и самое теплое. Гордей — коней, оружие, припасы на десять дней быстрого хода. Алра… — я повернулся к ней.

Она стояла спокойно, золотистые глаза уже изучали воображаемую карту пути.

— Готовимся, — просто сказала она. — Артефакты берем? Камень? Браслет?

— Берем, — подтвердил я. Защита и козырь в рукаве. — И свитки. Кто знает, что пригодится при дворе. Через три часа — в седле.

Путь на юг, к Град-Каменистому, открыл нам Славию, о которой я знал лишь по обрывочным воспоминаниям Яромира и сухим отчетам. Бескрайние заснеженные поля, сменяемые темными массивами древних лесов. Большие, богатые села с крепкими частоколами — и сожженные деревни, пепелища которых еще дымились, немые свидетели кочевнических набегов, доходящих уже до сердца земли. Встречные купеческие обозы, нагруженные до отказа, с охраной, сжимающей оружие при виде нашей вооруженной группы. Шепот в кабаках на постоялых дворах: о царских налогах, о боярском произволе, о надвигающейся большой войне с Ордой. Мощь и трещины огромного царства были видны невооруженным глазом.

Динамика в нашей маленькой группе тоже изменилась. Гордей и его орлы держались кольцом, бдительные и немного угрюмые в непривычной роли телохранителей в «мирных» землях. Алра часто уходила в себя, ее золотистые глаза сканировали не только физический мир, но и невидимые нити — она искала след шамана, тень нефритовой бусины Сиволапа, любую угрозу. Дуняша же расцвела. Ее практичность стала спасением: она находила лучшие места для лагеря, умудрялась выторговать у местных свежий хлеб и молоко, перевязывала натёртые долгой ездой бока лошадей. Но каждый раз, когда Алра подходила ко мне, чтобы тихо сказать о каком-то «холодном пятне» вдалеке или о «злобном шепоте земли» у дороги, Дуняша настораживалась, ее взгляд становился острым, ревнивым.

— Вот и опять княжич с ней шепчется, — как-то негромко, но явно нарочно, проговорила она, раздавая вечернюю похлебку у костра. — Как будто мои травы да бинты ни к чему. Только магия да тайны!

— Магия… чует беду, — спокойно ответила Алра, не отрывая взгляда от пламени. — Травы… лечат после. Оба… нужны.

— Да уж, беду чует, — буркнула Дуняша, но замолчала под тяжелым взглядом Гордея.

На пятый день пути, когда мы углубились в холмистую, лесистую местность, Алра внезапно замерла в седле. Ее рука резко вскинулась. Талисман у моей груди вспыхнул жгучим теплом.

— Ловушка! — ее голос, обычно тихий, прорезал воздух, как натянутая струна. — В ущелье впереди! Запах железа… и злобы! Много!

Едва она договорила, как из-за скальных выступов по обеим сторонам узкой тропы высыпали люди. Не кочевники. Разбойники. Лица загорелые, злые, в рваных кожанках и стеганках. Человек двадцать. С топорами, дубинами, парочка с луками. Их предводитель, здоровенный детина со шрамом через глаз, захохотал: