Ратники переглядывались. Гордей стоял чуть в стороне, скрестив руки. Его лицо было непроницаемым, но в глазах читалось сомнение. Он привык к старой системе — все рубят, как придется.

— А я? — спросил он наконец. — Куда меня, княжич, в вашей системе?

— Ты, воевода, — я посмотрел ему прямо в глаза, — возглавляешь «Летучий отряд». — Я указал на пять самых выносливых коней, которых мы с трудом наскребли — не боевых, но пока бегающих. — Ты и четыре твоих лучших наездника. Легкие. Быстрые. Ваша задача — не битва в лоб. Удары с флангов, когда враг увязнет у брода. Тревожить тылы. Отсекать отставших. Создавать панику. И… — я понизил голос, — … быть моими глазами и руками там, где я не могу быть. Быстро реагировать.

Гордей долго смотрел на меня. Потом на жалких коней. На своих людей. И… кивнул. Коротко. Жестко.

— Летучий отряд… — пробурчал он. — Ладно. Попробуем. Только кони эти… они в разведку не годятся. А в бой…

— Знаю, — перебил я. — Но других нет. Используем то, что есть. Тренируйтесь. Сегодня же. Связки, сигналы, маневры. — Я обвел взглядом всех ратников. — Мы не просто обороняемся. Мы ловим их в ловушку. Каждый знает свою роль. Доверяет соседу. Сработаем как один кулак — выстоим. Разобьемся — погибнем. Черный Лес на нас смотрит.

В ответ — не крики «ура», а тяжелое, единодушное рычание и кивки. Всё, система заработала.

Ночь опустилась на брод черным, тяжелым бархатом. Костры трещали, отгоняя мрак и комаров, отбрасывая гигантские, пляшущие тени на свежесрубленный частокол. Люди спали, где упали — у костров, под повозками, завернувшись в плащи. Я сидел у одного из костров, скрипя зубами от усталости, пытаясь запить черствый хлеб тепловатой водой из фляги. Голова гудела от напряжения дня. Гордей репетировал с «Летучим отрядом» вдалеке, в свете луны — слышался конский топот и его хриплые команды. Мавра дозировала последние запасы еды. Дуняша сидела рядом со мной, прислонившись к бревну, ее глаза слипались, но она боролась со сном.

И вдруг… тень упала на меня. Не от костра. От фигуры, появившейся из темноты, словно материализовавшейся из самого мрака. Плащ с капюшоном. Знакомый запах прелых листьев и сухих трав. Марена.

Я вскочил от неожиданности. Дуняша ахнула и прижалась ко мне, дрожа всем телом. Страх, знакомый и леденящий, схватил за горло.

Марена стояла неподвижно. Капюшон скрывал лицо, но я чувствовал ее взгляд. Тяжелый, пронизывающий.

— Хлопот полон рот, княжич, — проскрипел ее голос, сухой, как шелест мертвых листьев. — Ловушку плетешь. Хорошо плетешь. Для крыс степных. — Она сделала шаг ближе к костру. Пламя осветило ее худую, скрюченную руку, указывающую на темную ленту реки. — Но река… река глупая. Она не разбирает, чья кровь краснее. Твою льет. Чужую льет. Все едино. — Она повернула голову в мою сторону. — Готов ли ты, княжич? К тому, что придет потом?

— К чему? — спросил я, заставляя голос не дрожать. — К победе?

— К приказу, — прошипела она. Ее голос стал тише, но каждое слово вонзалось ледяной иглой. — К приказу на смерть. Своих. Чужих. Тех, кто доверился. Тех, кого пошлешь в мясорубку. Тех, кого принесешь в жертву этой реке. Готов ли ты сказать: «Умри за меня»? Готов ли смотреть, как гибнут твои щиты? Твои копья? Твой… летучий отряд? Река примет кровь. Много крови. Будь готов отдать приказ. Или сгинь сейчас. Пока не поздно.

Она не ждала ответа. Развернулась. Ее плащ взметнулся, сливаясь с ночью. И она исчезла. Как и появилась. Не ушла. Растворилась.

Холод. Ледяной, пронизывающий до костей, разлился по телу. Не от ночи. От ее слов. От предчувствия ужаса, которое они несли. Я смотрел на темную реку, мерцающую отблесками костров. На силуэты спящих людей. На спину Гордея, тренирующего всадников вдали. На Дуняшу, которая прижалась ко мне, дрожа.

— Княжич? — она прошептала, обхватив мою руку. — Что… что она сказала? Она… она злая? Она прокляла нас?

Я не ответил. Я смотрел на реку. На «реку, которая примет кровь». Знает ли Марена больше, чем говорит? Видела ли будущее? Или просто сеяла страх? Но ее слова… они попали в самую суть. Я командовал. Я строил систему. Но отдавать приказ на смерть… посылать этих людей, которые мне поверили — Кузьму, Степана, Савелия, самого Гордея, даже Дуняшиного Мишку — на верную гибель… Смогу ли я? Смогу ли смотреть им в глаза, зная, что веду на убой?

Дуняша сжала мою руку сильнее, пытаясь согреть. Но холод от слов Марены был сильнее. Он шел изнутри. Из осознания истинной цены власти и долга. Война приближалась…

Три дня. Три долгих, выматывающих душу дня с тех пор, как слова Марены повисли ледяным проклятием над Гнилым бродом. Мы строили. Днем — под палящим солнцем, ночью — при тусклом свете факелов и костров. Частокол вырос в угрюмую стену, перекрывая брод. Волчьи ямы, замаскированные хворостом и травой, зияли смертельными ловушками перед ним. Щитоносцы Кузьмы тренировались смыкать ряды под крики Гордея. Копейщики Степана отрабатывали удары из-за укрытий. Лучники Савелия метали стрелы в соломенные чучела, изображавшие всадников. Мой «Летучий отряд» — Гордей и четверо его самых отчаянных головорезов — исчезал часами в степи, возвращаясь покрытыми пылью, с мрачными вестями о передвижениях кочевников. Они приближались. Это чувствовалось в воздухе — густом, тяжелом, пропитанном ожиданием смерти.

А страх… страх витал над всем лагерем. Не только перед врагом. Перед рекой, которая «примет кровь». Перед приказом, который кому-то из них придется отдать. Я видел его в широко открытых глазах молодых ратников. В дрожащих руках Дуняши, раздававшей скудный паек. В глубоких морщинах на лице Мавры. Я сам просыпался ночами в холодном поту, представляя, как отдаю тот самый роковой приказ Гордею: «В атаку! Не считая потерь!»

На четвертый день, ближе к полудню, когда солнце стояло в зените, превращая лагерь в раскаленную сковородку, на краю степи поднялось облако пыли. Не большое, не грозное, как от орды. Маленькое, быстрое.

— Свои! — закричал дозорный с вышки частокола. — Летучий отряд! И… не одни!

Все бросились к брустверу. Вдалеке мчались пятеро всадников Гордея. Но за ними, связанные по рукам и привязанные к седлам веревками, бежали, спотыкаясь, несколько фигур в странных, пестрых одеждах. Пленные.

— Открыть ворота! Быстро! — скомандовал я, с быстро колотящимся сердцем. Разведка? Удачный налет? Или ловушка?

Всадники ворвались в лагерь, осаживая взмыленных коней. Гордей спрыгнул с седла, его лицо, покрытое пылью и потом, было мрачным, но в глазах горел азартный огонь.

— Попались, гады! — рявкнул он, хватая флягу с водой у ближайшего ратника и отпивая большими глотками. — Дозор ихний малый. Шесть человек. Перехватили у Соленого оврага. Четверых уложили. Двоих живьем приволокли. И… — он запнулся, его взгляд стал странным, — … кое-что еще.

Его люди стаскивали с коней пленных. Двое кочевников — коренастых, скуластых, с заплетенными в косы волосами и бешеными глазами. Их тут же схватили ратники, повалили на землю, начали связывать крепче. Но все внимание приковала к себе третья фигура. Ту, что Гордей назвал «кое-что еще».

Девицу привезли привязанной поперек седла одного из всадников, словно трофей или мешок. Теперь ее спустили на землю. Она была невысокой, хрупкой на вид. Закутана в истерзанный, грязный плащ с капюшоном, но капюшон свалился, открывая голову. И по лагерю прошел единый, сдавленный вздох ужаса.

Темнокожая. Кожа цвета темного шоколада, гладкая, без единого намека на славянскую бледность. Лицо — с тонкими, почти эльфийскими чертами, большими миндалевидными глазами, которые сейчас пылали нечеловеческой, золотисто-янтарной яростью. И рога. Небольшие, изящные, как у молодой козочки, но несомненно настоящие, растущие из висков и загибающиеся назад. Они были темными, почти черными, с едва заметными спиральными прожилками.

— Демоница… — прошептал кто-то из ратников, крестясь.

— Лесная нечисть! — ахнула Дуняша, вжавшись в меня.