— Расследование? — Сиволап развел руками. — Я лишь ратовал за стабильность, княжич! Чтобы не сеять панику! Кражи… если и были, то это дело управляющих. А Гаврила, видимо, мстит за своего старого хозяина, Твердислава. Который, кстати, — он кивнул в сторону, где под стражей стоял «Медведь», — тоже здесь. И тоже, наверное, готов свалить вину на меня.

Твердислав, услышав свое имя, вздрогнул, как спящий бык. Его багровое лицо стало пунцовым.

— Я⁈ — рявкнул он. — Я тут при чем? Мое зерно сожгли! Меня ограбили дважды!

— А кто украл его в первый раз, Твердислав? — резко повернулся я к нему. — Кто сговорился с Гаврилой, чтобы вывезти двести мер ржи из амбара №3? Кто получил за это серебро? И кто, боярин Сиволап, — я снова перевел взгляд на Лиса, — покрывал эти кражи в Совете? Говорил о «стабильности»? Отмалчивался, когда я требовал проверки?

Твердислав затрясся. Его маленькие глазки метались между мной и Сиволапом. Он видел, как Сиволап его подставляет. Видел свою вину. Видел разъяренную толпу. Страх победил лень и тупость.

— Он! — Твердислав вдруг вытянул толстый палец, тряся им перед самым носом Сиволапа. — Он подбивал! «Воруй, — говорил, — княжич сопляк, не проверит! А я прикрою в Совете!» Он же и про поджог сболтнул! Намекал! «Надо, — говорил, — княжича ослабить после его Правды… чтоб не рыпался…» А зерно… зерно я под его покровительством воровал! Он знал! Половину серебра ему отдавал! Вот! — Твердислав вытащил из-за пазухи засаленный клочок пергамента — учетную запись, которую он, видимо, тайком вел. — Здесь! Все! Даты! Суммы! Его доля!

Тишина повисла мертвым грузом. Даже ветер стих. Сиволап стоял неподвижно. Его лицо оставалось каменным, но вокруг глаз появились тонкие, напряженные морщинки. Его маска треснула. Трещина была тонкой, но видимой всем. Толпа замерла, затаив дыхание, ожидая взрыва.

Вместо взрыва… Сиволап вздохнул. Глубоко. Театрально. Его лицо приняло выражение скорбного благородства.

— Ох, Твердислав… Твердислав… — покачал он головой с укоризной. — Довели тебя страх и алчность до клеветы на старого друга. Жаль… — Он повернулся ко мне, его голос снова стал ровным, но в нем появились нотки показной усталости. — Княжич. Вижу, что вина моих людей и… неразумные речи Твердислава… бросили тень и на меня. Хотя лично я не отдавал приказов о поджоге и не брал серебро за зерно. — Он сделал паузу, его глаза сверкнули холодным стальным блеском. — Но… как боярин, ответственный за порядок в уделе… я признаю свою управленческую несостоятельность. Допустил, что управитель мой, Гаврила, впал в грех. Допустил, что боярин Твердислав вел темные дела под моим, увы, слишком доверчивым покровительством. — Он наклонил голову, изображая смирение. — Поэтому… во имя стабильности удела… во избежание дальнейшего раскола… я принимаю на себя ответственность. За промахи управляющего. За недосмотр за Твердиславом. Гаврила… пусть будет наказан по всей строгости вашей Правды. А я… — он выпрямился, глядя мне прямо в глаза, — … я готов понести наказание материальное. Штраф. В тройном размере против ущерба от пожара и украденного зерна. Пятьсот гривен серебра в казну. Немедленно. Чтобы помочь народу пережить зиму.

Ропот прокатился по площади. Возмущение? Удивление? Разочарование? Сиволап мастерски вывернулся. Он не признал главного — прямого приказа о поджоге. Он взял на себя лишь «управленческую ответственность». И заплатил за выход. Щедро. Но для него — не разорительно. А главное — сохранил лицо. Перед народом. Перед теми, кто еще колебался в Совете. Перед возможным судом Великого Князя.

Я смотрел на него, чувствуя, как ледяная ярость бьется в висках. Он выиграл этот раунд. Переиграл публичный суд. Но цена была высока — он раскрыл карты, показал свою жадность и двуличие слишком многим. И потерял Твердислава как союзника — тот стоял, опустив голову, осознавая, что его просто продали.

— Штраф принят, — сказал я громко, не спуская глаз с Сиволапа. — Пятьсот гривен серебра. В казну. Немедленно. Гаврила — под стражу. Суд над ним — позже. По Правде. Твердислав… — я кивнул в его сторону, — … вернет остатки украденного и штраф за воровство. А ты, боярин Сиволап… — я сделал паузу, давая словам врезаться, — … пусть твоя совесть и Господь судят тебя за то, что ты действительно сделал. Суд народа — окончен.

Я не стал ждать реакции. Повернулся и сошел с помоста. Гордей зарычал что-то вдогонку Сиволапу, но я не расслышал. За мной последовали Мавра и Алра. Толпа загудела, расходясь — кто в негодовании, кто в раздумье, кто довольный возможной помощью от штрафа.

— Хитрый лис… — пробормотала Мавра, ее голос был сухим. — Откупился! Но грязь на шкуре осталась.

Я кивнул, не оборачиваясь. Сердце колотилось от бессильной ярости и напряжения. Мы прошли несколько шагов, скрывшись за углом терема от глаз толпы. И тут Алра резко схватила меня за руку. Ее пальцы были ледяными. Она откинула капюшон. Ее золотистые глаза были расширены, полны тревоги. Она смотрела не на меня. Смотрела туда, где только что стоял Сиволап.

— Темная нить… — прошептала она, с трудом подбирая слова. — От него… как дым черный… Тяжелый… Злой. Нить… смерти. Не к нему. От него. — Она впилась взглядом в меня. — Он… связал. Кого-то… или что-то. Темной магией. Той бусиной. Она… шевелится. Живая. Злая. Берегись, княжич. Он не простил. Он начал игру. Темную игру!

Ледяной укол страха пронзил грудь. Эта непонятная нефритовая бусина. Она была не просто украшением. Она была инструментом. И Сиволап только что привел ее в действие. В порыве ярости и унижения.

Я обернулся, чтобы бросить последний взгляд на площадь, уже пустеющую. Сиволап еще стоял у помоста, разговаривая с кем-то из своих людей. И в этот момент он поднял голову. Его взгляд нашел меня через всю площадь. И в этих узких, холодных глазах не было ни смирения, ни гнева. Была лишь абсолютная, бездонная пустота. И в этой пустоте — обещание. Обещание мести, страшной и неотвратимой. Он не проиграл. Он просто сменил тактику. Игра в открытую закончилась. Начиналась игра в тени. В игре с нефритовой бусиной и темной нитью смерти.

Алра сжала мою руку сильнее. Дуняша, подбежавшая к нам, увидела этот взгляд Сиволапа и побледнела, инстинктивно шагнув ко мне ближе. Мавра замолчала, ее лицо стало жестким, как кремень. Сиволап медленно развернулся и пошел прочь, его темно-бордовый кафтан сливался с мраком надвигающегося вечера. Маски были сорваны, но истинные лица оказались страшнее любых масок. И теперь предстояло сражаться не с боярином, а с чем-то гораздо более темным и древним, что пробудилось на его поясе.

Запах гари еще не выветрился, а воздух Чернолесья уже сгустился новой, иной опасностью — тяжелой, сладковатой, как тлен под церковными сводами. Штраф Сиволапа, как масло на тлеющие угли: одних успокоил надеждой на зерно, других — еще больше озлобил против княжича, осмелившегося согнуть шею такому боярину. А на этой благодатной почве взошло ядовитое семя, посеянное Варламом.

Он явился не один. С хоругвями. С иконами, которые несли дьячки с напыщенными лицами. С толпой кликуш и богомольцев, что всегда копошились у храма. Они заполонили площадь перед теремом как раз в тот момент, когда я выходил с Гордеем обсудить распределение конфискованного у Сиволапа серебра. Не для зерна — для укреплений, оружия, оплаты верным управителям.

— Княжич Яромир! — голос Варлама, громовой и вибрирующий от праведного негодования, разорвал утренний воздух. Он стоял на импровизированном амвоне из ящиков, его тучная фигура в драгоценных ризах казалась монументом лживой святости. — Стой! И внемли гласу Господню, говорящему устами смиренного раба своего!

Народ, как всегда, сбежался на зрелище. Испуганные, любопытные, сомневающиеся. Гордей зарычал, шагнув вперед, но я остановил его жестом. Лисица Сиволап отступил в тень, отдав инициативу более искусному в словесной битве союзнику. Пора было посмотреть, что приготовил архимандрит.