— Твердислав Акинфиевич! — голос мой был холоден, как зимний ветер. — Твоя вина доказана. Воровство зерна. Соучастие в саботаже. Попытка клеветы. По «Княжеской Правде» ты лишаешься боярского титула, всех привилегий и всех вотчин в Чернолесье. Имущество твое, за вычетом положенного штрафа и ущерба, конфискуется. Сам же ты… — я сделал паузу, видя, как он готов рухнуть от страха, — … будешь жить под надзором в своей бывшей усадьбе на реке Велес. Без права покидать ее пределы. Как обычный смерд. Начни вспоминать, как пашут землю.

Твердислав простонал. Его колени подогнулись, и стражи едва удержали его тучное тело. Его мир — мир обжорства, власти и безответственности — рухнул окончательно. Он был сломан. Еще одна колонна пала.

Я окинул взглядом площадь. Где же третья? Лис. Сиволап. Он стоял в стороне, наблюдая за крахом союзников с тем же каменным, непроницаемым лицом. Ни страха. Ни злорадства. Расчет. Всегда расчет. Он дождался, пока шум утихнет, и тогда шагнул вперед, склонив голову в едва уловимом поклоне.

— Княжич, — его голос был гладким, шелковистым, как всегда. — Видя столь… решительное утверждение Правды и очищение удела от скверны… чувствую потребность души. Потребность в очищении и смиренной молитве. Позвольте мне удалиться. Отправиться в паломничество. К святым местам Славии. Обрести духовную силу для служения удельному благу в новых… обстоятельствах.

«Паломничество.» Идеальная маскировка для бегства. Для сбора сил. Для связи с теми, кто ждал его в оговоренных местах — с братом Ярополком, с митрополитом, возможно, с темными силами нефритовой бусины. Он не стал дожидаться моего «правосудия». Он уходил сам. Сохраняя лицо. Сохраняя ресурсы. Сохраняя угрозу.

— Паломничество дело богоугодное, боярин Сиволап, — ответил я, глядя ему прямо в холодные глаза. — Молюсь, чтобы святые места даровали тебе истинное смирение и понимание Правды. Отправляйся с миром. Но помни: Черный Лес ждет твоего возвращения. Чтобы служить. Не себе. Уделу.

Легкая усмешка тронула его губы. Он понял мой намек. Понял, что слежка будет. Понял, что игра продолжается.

— Непременно, княжич, — он склонился еще ниже. — Удел превыше всего. — Он развернулся и пошел, не торопясь, к своим коням, уже ждавшим его на краю площади. Его уход был не бегством труса, а тактическим отступлением хищника. Еще одна колонна не пала — она призраком растворилась в тумане.

Когда шум, вызванный его отъездом, стих, я обратился к оставшимся боярам и старейшинам, которые наблюдали за чисткой в смертельном страхе.

— Стабильность удела требует порядка! — мой голос снова зазвучал властно. — Вакантные места в Совете и управлении заполнят достойные! — Я указал на сына мельника Григория, на вдову боярина Лукина, известную умом и честностью, на старого вояку Никиту, уважаемого дружиной. — Григорий — в совет по делам торговли и податей! Анна Лукинишна — в совет по суду и миру! Никита Захарович — в совет по обороне! Гордей, воевода! За верность, доблесть и мудрость — получаешь в держание земли на северной границе! Чтобы защищал их, как защищал брод!

Лица назначенных озарились гордостью и решимостью. Гордей ударил себя кулаком в грудь:

— Землю защищу, княжич! Как родную! Спасибо!

— Это не милость! — отрезал я. — Это доверие и ответственность! По Правде! Все подотчётны! Все проверяемы!

Я почувствовал, как напряжение спадает. Новый порядок устанавливался. Колонны старого рухнули. Новые опоры были поставлены. Но тяжесть их была огромна.

Спускаясь с помоста, я увидел Марену. Она стояла в тени терема, ее плащ сливался с серым камнем. Она не аплодировала. Не улыбалась. Ее черные глаза смотрели на меня с тем же древним знанием.

— Молодец, княжич, — проскрипела она, когда я поравнялся с ней. — Колонны повалил. Красиво. — Она сделала паузу, и ее голос стал ледяным. — Но помни: сломав трость, на которую опирался, пусть и гнилую, стал виден всем. И врагам тоже. Теперь… теперь бей не в грудь. В спину. Гады из тени любят кусать. Береги спину. И тех, кто за нее встанет.

Ее слова ошеломили меня. Она видела дальше триумфа. Видела месть Сиволапа, козни Варлама в изгнании, темную магию нефритовой бусины. Я кивнул, не находя слов. Она была права. Победа открыла новые фронты.

В горнице, куда я удалился, чтобы перевести дух, царила тишина. Усталость навалилась, как свинцовый плащ. Я скинул тяжелый кафтан, сел за стол, закрыв глаза. Шаги. Легкие, почти неслышные. Алра. Она подошла, все еще бледная, но собранная. Ее золотистые глаза изучали мое лицо.

— Устал… — прошептала она. Не вопрос. Констатация.

— Да, — ответил я, не открывая глаз. — Строить всегда тяжелее, чем ломать.

— Путь вперед… трудный, — она сделала шаг ближе. — Темные нити… сплетаются. Шаман… Сиволап… Варлам… — Она протянула руку. На ладони лежал маленький предмет. Не камень. Не металл. Казалось, кусочек темного, полированного дерева, теплого на вид. По форме — как стилизованное крыло летучей мыши или стрекозы. На нем были вырезаны тончайшие, едва заметные узоры, переплетающиеся в странный, гипнотический рисунок. От него исходило едва уловимое тепло и слабое, очень знакомое ощущение — эхо ее магии, той самой, что связывала язык Варлама.

— Возьми, — сказала она тихо. — Талисман. Мой… дар. Для пути вперед. Для защиты спины. Чувствует ложь. Чувствует… злой умысел близко. Теплеет… или холодеет. Смотри. Доверяй ему. Как… как мне.

Я взял талисман. Дерево было на удивление теплым, почти живым под пальцами. Узоры казались движущимися при взгляде под углом. От него исходила легкая вибрация, успокаивающая и настороженная одновременно. Этот маленький предмет вмещал в себя частицу ее силы, ее защиты, ее… доверия?

— Алра… — я поднял на нее глаза. — Зачем? Это же… часть тебя. Твои силы еще не восстановились.

— Силы вернутся, — она покачала головой, и в ее глазах мелькнуло что-то неуловимое — то ли упрямство, то ли тревога за меня. — Твой путь… важнее. Темные нити сходятся. Шаман близко. Сиволап ушел… но не сдался. Этот… поможет. Немного. — Она отвернулась, как будто смутившись собственного жеста. — Носи. Не теряй. Подарок.

Она быстро вышла, оставив меня с теплым кусочком дерева в руке и вихрем мыслей. Что значил этот дар? Жест доверия? Попытка защитить меня ценой собственных сил? Или что-то большее? Что-то связанное с той странной связью, что тянулась между нами с момента встречи? Я сжимал талисман, чувствуя его пульсирующее тепло и думая о темных нитях, сплетающихся где-то в тени, о спине, которую надо беречь, и о глазах двух женщин, чьи взгляды волновали сердце сильнее любой надвигающейся бури. Путь вперед действительно был трудным. Но теперь у меня был странный, теплый компас в руке. Осталось научиться им пользоваться.

Тепло талисмана Алры пульсировало у меня под рубахой, как постоянное напоминание о темных нитях, сходящихся где-то за горизонтом, и о хрупком доверии, связывающем меня с рогатой беглянкой. Алра стояла перед столом, развернув передо мной пожелтевший от времени, потрепанный свиток. На нем тонкими, извилистыми линиями была выведена не карта в привычном понимании. Скорее… узор. Переплетение рек, холмов, лесных массивов, помеченных странными, клиноподобными значками. И красной тушью — тонкая, прерывистая линия, уходящая на север, в самые глухие дебри Черного Леса, туда, где даже охотники хаживали редко.

— Тропы Предков, — прошептала Алра, ее пальцы скользнули над линией. Золотистые глаза горели отблесками воска свечи. — Старые. Очень старые. Забытые людьми. Но земля помнит. — Она ткнула в точку далеко на севере, где красная линия обрывалась у стилизованного изображения горы с двойной вершиной. — Здесь. Руины. Каменные. Не ваши. Не кочевников. Древнее. Очень. Там… сила земли спит. И камни… особые. Для стен. Для оружия. Много. И… другое. Спрятано. Забыто.

Я впился взглядом в свиток. Ресурсы. Не просто лес или руда. Камни для укреплений, которых не хватало? Оружие древней стали? Это могло изменить все! Укрепить острожек так, чтобы ни Сиволапу, ни шаману, ни Ярополку было не по зубам. Но тропы… они выглядели опасными. И руины — загадочными.