Толпа взревела. «За княжича! За Черный Лес!» Крики были уже громкими, единодушными. Сиволаповы слухи были раздавлены тяжестью фактов и силой этого жеста. На мгновение я почувствовал головокружение от победы. Настоящей победы.

Но когда я повернулся, чтобы уйти, мой взгляд упал на Дуняшу. Она смотрела на меня, не скрывая слез восторга. Ее лицо пылало таким румянцем, таким обожанием, что стало ясно — для нее я уже не просто князь. Я — герой. Ее герой. А рядом стояла Мавра. Она не смотрела на меня. Она смотрела на ликующий посад. Ее взгляд, когда он скользнул на меня, был сложным. Теплым? Защитным? Почти… материнским?

Сердце екнуло странно. Триумф был полным. Угроза Сиволапа не исчезла, но была отброшена. Дружина присягнула. Народ поддержал. Но эти два взгляда… Дуняши, полный юного обожания, и Мавры, полный зрелого понимания… Они сплелись в моей голове в странный, тревожный узор. Кем они были для меня? Служанками? Союзницами? Или…? И не станет ли эта новая, хрупкая связь самой опасной брешью в моей обороне? Сила княжича росла. Но цена ее… становилась все выше.

Эхо моих слов на площади еще горело в ушах, смешиваясь с грохотом сердца. Победа. Настоящая. Дружина поклонилась. Народ зашумел в поддержку. Сиволап отступил в тень, его ядовитые шепоты пока притихли. Даже Варлам, казалось, затаился, переваривая удар. В тереме воцарилось нечто, отдаленно напоминающее покой. Я использовал его, как драгоценный ресурс времени на сервере перед масштабным обновлением: с головой ушел в цифры, в планы укреплений, в поиски ресурсов для новой, клинчатой кладки стен. Гордей, воодушевленный клятвой дружины, гонял своих орлов (в ржавых кольчугах, но орлов!) по утрам, а днем мы с ним чертили схемы частоколов и волчьих ям у Гнилого брода — самой уязвимой точки на границе с Диким Полем.

А потом пришел гонец. И мир снова рухнул…

Он ворвался во двор терема на взмыленной кляче, которая тут же рухнула замертво, пуская пену изо рта. Сам гонец — парень лет восемнадцати, в грязном, порванном зипуне, с лицом, искаженным ужасом и кровавой ссадиной на щеке — свалился с седла и пополз к крыльцу, хватая ртом воздух.

— Княжич! — закричал он хрипло, едва увидев меня, выскочившего из горницы на шум. — Псы… Псы Кагана! Напали! Село Заречное… спалили… всех…

Холодный укол пронзил грудь. Псы Кагана. Восточные кочевники. Жестокие, как степные волки. Слухи о их набегах доходили и раньше, но всегда далеко, на окраинах соседних княжеств. Теперь — здесь. В моем уделе. В Черном Лесу.

— Кто жив? Где напали? Сколько их? — вопросы вырывались машинально, сквозь гул в ушах. Я опустился на корточки рядом с парнем, поддерживая его. Гордей уже стоял рядом, его лицо было мрачнее тучи.

— Я… один… — парень всхлипнул, дрожа всем телом. — Из дозора… у реки… Увидели дым… Помчались… Они уже… уходили… Коней угнали… Скот… Женщин… Кто не убежал в лес… тех… — он сглотнул, не в силах выговорить. Его глаза были полны кошмара. — Меня… конь сбросил… ударился… очнулся — они уже скрылись… Полсела сожжено… Трупы… Ох, княжич… бабы, дети…

Гордей выругался сквозь зубы, сжимая кулаки так, что костяшки побелели.

— Заречное… Верст двадцать от Гнилого брода, — пробормотал он. — Разведка их хромая. Пролезли, гады, как тараканы. Значит, брод не охранялся толком.

Мой мозг, привыкший к кризисным ситуациям, переключился в режим «аварийного админа». Паника — смерти подобна. Нужны данные. Точные. Свежие. Но как их получить? Моя «сеть» — жалкая дружина — не имела нормальной разведки. Гордейские ратники были бойцами, а не лазутчиками.

— Нужны глаза и уши, Гордей, — сказал я, поднимаясь. Голос звучал глухо, но твердо. — Далеко в степь. Где они? Куда движутся? Сколько их? Конные? Пешие? Степь — не лес. Спрятаться сложно. Нужны не воины. Нужны… наблюдатели. Быстрые. Умные. Знающие местность.

Гордей нахмурился:

— Юнцов послать? Риск велик. Неопытны. Поймают — замучают.

— Риск есть всегда, — ответил я, уже окидывая взглядом двор. — Но без разведки мы слепые. Идем в бой наобум — все погибнем. Кто у нас есть? Из местных парней? Сметливых? Лес знающих? Реки?

Мы быстро составили список. Пять имен. Сын мельника Григорий — долговязый, тихий, с глазами, замечающими все. Два брата-охотника, Игнат и Филипп — коренастые, выносливые, знающие каждую тропу. Сын конюха Артем — маленький, юркий, как ящерка. И… Дуняшин младший брат, Мишка. Всего пятнадцать лет, но глаза горят, и, по словам Мавры, «хитер как лисенок, бегает как заяц».

Я собрал их в сенях терема. Пятеро парней, от четырнадцати до восемнадцати, смотрели на меня с бледными, но решительными лицами. Они слышали про Заречное. Они знали, на что идут.

— Задача проста, — начал я, глядя каждому в глаза. — Не драться. Смотреть. Слушать. Думать. — Я разложил на грубом столе наскоро набросанную карту окрестностей Гнилого брода и глубже в степь. — Вот Гнилой брод. Ваша точка сбора. Оттуда — веером. Ты, Григорий — вдоль реки к югу. Игнат и Филипп — в степь, на восток, ищите следы большого отряда, дым костров. Артем — запад, вдоль кромки леса. Мишка — север, обратно к нам, смотри, не идут ли уже сюда. — Я ткнул пальцем в условные точки. — Видите костер — не подходить! Слышите шум — не лезть! Запомнить: где, сколько, куда движутся, какое оружие, кони. И — назад. К Гнилому броду. До заката завтрашнего дня. Любой ценой. Уяснили?

Парни кивнули, переваривая инструкции. Их глаза горели смесью страха и азарта.

— А если… если увидят нас? — спросил тихо Григорий.

— Бежать. Рассыпаться. В лес, в камыши. Главное — живыми вернуться с вестями. Не геройствовать. Информация ценнее вашей отваги сейчас. Поняли?

— Поняли, княжич! — хором ответили они, выпрямляясь.

Мы снарядили их как могли: по куску хлеба и солонины, по фляге воды, по ножу (больше для самоубеждения, чем для боя). Гордей дал наставления, как прятать следы, как читать знаки степи. Мавра, молча, обмотала каждому ноги тряпками поверх обуви — для бесшумности. Дуняша, бледная как смерть, сунула Мишке в руку маленький мешочек с чудодейственными травами «от ушибов». Я видел, как она смотрела на меня — не с обожанием, как раньше, а с немым укором и страхом за брата. Это резануло больнее ножа.

Они ушли на рассвете. Пятерка теней, растворившихся в сером предутреннем тумане. Двое суток. Самые долгие в моей новой жизни. Каждый шорох за окном казался вестью. Каждый крик птицы — предвестником беды. Я метался между горницей с картами и двором, где Гордей лихорадочно готовил то, что можно было подготовить: точил топоры, пытался чинить щиты, строил из ратников хоть какое-то подобие строя. Мавра молчала, но ее лицо было напряженным. Дуняша ходила как тень, с красными глазами опухшими от слёз.

На исходе вторых суток, когда солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багрянец, как кровь над Заречным, на пороге сеней появился Григорий. Он был один. Изможденный, грязный, с разбитой губой и диким блеском в глазах. За ним, через пару минут, приполз Артем — весь в ссадинах, без шапки, но живой. Потом прибежал, хромая, Мишка — лицо в грязи, но глаза лихорадочно сверкали. Игната и Филиппа не было.

— Где братья? — рявкнул Гордей, хватая Григория за плечо.

— Не… не знаю, воевода… — Григорий сглотнул, тяжело дыша. — Разминулись… в степи… Гадов… видели… Ох, княжич… страшно…

Мы усадили их у печи, подали воды. Мавра принесла хлеба. Они ели, запивая водой, и наконец, Григорий, самый старший, заговорил, прерывисто, путаясь:

— Мы… до брода добрались… разошлись… Я — вниз по реке… Верст десять… и увидел… Стоянка… Большая… Кочевья раскинуты… как город шатров… Коней — тьма! Тьма! Как саранча… Воины… в кожаных доспехах, с кривыми саблями… Шум… как на торгу… Но… но не торгуют… — он сглотнул, побледнев. — Людей… как скот гонят… Привязанных… Бьют… Крики… Потом… нашли меня… я в камышах… Лазутчиком счел… погнались… Конь спас… чудом…

Артем, едва отдышавшись, добавил: