— Но как же? Вы же еле держитесь! После такого ужаса… — Голос ее дрожал. — Это все тот проклятый Ярополк! Или… или те, кто с кинжалом чужим пришли? Чужаки значит? Кто они, свет? Кто для нас хочет смерти?
— Не знаю, — честно ответил я, глядя на зловещий узор на рукояти. — Но узнаю. Обязательно узнаю.
Дверь отворилась шире. На пороге возникла Мавра. Ее лицо было каменным, но в глазах, острых и не упускающих ни одной детали, горел холодный огонь. Она окинула меня взглядом — от бледного лица до дрожащих рук, сжимающих кинжал.
— Отставить причитания, Дуняша, — сухо сказала она. — Бульон на стол. И ступай. Княжичу нужен покой.
— Но, Мавра…
— Ступай! — Голос старшей служанки не повысился, но в нем прозвучала такая сталь, что Дуняша аж подпрыгнула и, бросив на меня еще один жалостливый взгляд, юркнула прочь.
Мавра вошла, закрыла дверь с мягким, но отчетливым щелчком и подошла ко мне. Ее взгляд упал на кинжал.
— Лезвие, — пробормотала она, прищурившись. — Не наше. Южное. Или восточное. Змея… знак недобрый. Не к добру это, княжич. Не к добру.
— Очевидно, — я попытался усмехнуться, но получился лишь болезненный оскал. — Они не остановятся, Мавра. Первый промах — не повод отступать. Наоборот.
Она кивнула, медленно, словно взвешивая каждое слово.
— Тело ваше, свет… Яд, хоть и не добил, но точит изнутри. Как ржавчина. Слабость эта… Она может убить вернее кинжала. Особенно теперь, когда враги знают, что вы начеку.
Я стиснул зубы. Она была права. Я едва устоял против одного наемника. Что я смогу сделать против заговора? Бросить ещё один подсвечник? Орать?
— Что ты предлагаешь? — спросил я, глядя ей в глаза. — Больше твоих отваров? Они лишь снимают боль, но не лечат.
Мавра не ответила сразу. Она повернулась к окну, к узкой щели в бычьем пузыре, за которой клубилась предрассветная мгла Черного Леса.
— Есть… одна, — начала она медленно, словно выговаривая каждое слово против своей воли. — Живет на опушке, у Старого Камня. Люди шепчутся… называют Ведуньей. Мареной звать. Говорят, руки у нее золотые. И травы знает, что любое зелье перешибешь. И… иное.
«Ведьма». Слово повисло в воздухе, тяжелое, как свинец. В рациональном мозгу Артёма Соколова оно вызвало только скепсис. Бабка-травница, пользующаяся суевериями. Но в мире, где я очнулся в теле отравленного княжича после «смерти» в серверной… где слышал ледяные голоса в голове… где дрался за жизнь с тенью, вооруженной змеиным кинжалом… рациональность начинала сдавать позиции.
— И ты думаешь, она… Марена… сможет помочь? Вывести остатки яда?
— Говорят, может, — Мавра не обернулась. — Но цена у нее бывает… странная. И доверия требует полного. Без него — ни ногой. Опасная она, княжич. Как змея под камнем. Греет бока на солнышке, а укусит — не опомнишься.
Доверие. Полное доверие. В моей ситуации это звучало как приговор. Но что оставалось? Ждать следующего удара, будучи полуживым инвалидом?
— Приведи ее, — сказал я тихо, но твердо. — Сегодня. Сейчас, если можно.
Мавра обернулась. В ее глазах мелькнуло что-то неуловимое — тревога? Предостережение? Она молча кивнула.
* * *
Она пришла с рассветом. Не стучалась. Не просилась. Просто… появилась в дверях моей горницы, словно сгустившаяся тень. Мавра стояла за ней, бледная, сжав губы, избегая моего взгляда. Дуняша, выглянув из-за ее спины, ахнула и прижала руку ко рту.
Марена. Высокая, сухопарая фигура, закутанная в плащ из грубой, темной, почти черной ткани. Капюшон глубоко натянут на голову, скрывая большую часть лица. Видны были лишь острый подбородок, бледная кожа и губы — тонкие, бескровные, сложенные в подобие улыбки, в которой не было ни капли тепла. Она несла с собой странный запах — смесь прелой листвы, сухих трав и чего-то острого, металлического. Как будто входила не человек, а сам Черный Лес в обличье старухи.
Она остановилась посреди комнаты. Ее невидимый взгляд скользнул по мне, от макушки до кончиков дрожащих пальцев. Мне стало не по себе. Казалось, она видит не только мое тело, но и что-то внутри. Ту слабость. Тот страх. Ту чужеродную сущность, Артёма, застрявшую в княжиче.
— Так вот он какой, — проскрипел ее голос. Сухой, как осенний лист под ногой, лишенный интонаций. — Яромир Игоревич. Княжич, что ускользнул от Ярополковой чаши и ночного ножа. Дважды смерть обманул. Хитёр. Или везуч.
Я попытался выпрямиться, собрать остатки достоинства.
— Марена? Ты… можешь помочь?
— Помочь? — Она издала короткий, сухой смешок. — Помочь можно псу породу сменить или девке от любовной тоски избавить. Тебе, княжич, не помощь нужна. Требуется… чистка. Скверну из костей выжечь. Яд, что гложет изнутри, как червь под корой.
Она сделала шаг вперед. Дуняша взвизгнула и прижалась к Мавре.
— А плата? — спросил я, глядя на ее скрытое капюшоном лицо. — Что ты хочешь?
— Плата? — Она снова скрипнула. — Плата проста. Абсолютное доверие. Ты отдаешься в мои руки. Без вопросов. Без страха. Без попыток понять. Доверие, княжич. Или иди умирать потихоньку. Выбор за тобой.
В горнице повисла тягостная тишина. Слышалось только тяжелое дыхание Дуняши. Мавра стояла неподвижно, ожидая моего слова. Адреналин ночной схватки давно выветрился. Осталась только выматывающая слабость и леденящее понимание: я в тупике. Без сил я — легкая мишень. Эта… женщина… предлагала шанс. Опасный, темный, но шанс.
— Хорошо, — выдавил я. — Делай что должна. Доверяю.
Капюшон Марены чуть дрогнул. Казалось, она кивнула.
— Тогда начинаем. Ложись. И выброси эту змеиную игрушку. Она здесь лишняя.
Я машинально убрал кинжал под подушку. Улегся на жесткую постель, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Абсолютное доверие. Легко сказать.
Марена подошла к столу, сбросила с плеч свою сумку из грубой ткани. Оттуда она извлекла нехитрые, но странные предметы: пучки сухих трав, связки корешков, маленький глиняный горшочек, наполненный чем-то темным, и… тонкий, искривленный нож из темного камня или кости. Дуняша ахнула.
— Мавра, — скрипучий голос не терпел возражений. — Воды горячей в таз. И увести девицу. Ей тут не место.
Мавра, не говоря ни слова, схватила за руку дрожащую Дуняшу и вывела из горницы. Дверь снова мягко щелкнула. Мы остались вдвоем. Со странной ведьмой и моим страхом.
Марена придвинула таз с водой, которую Мавра успела принести, и начала бросать туда травы. Горьковато-пряный запах усилился, заполняя комнату. Она что-то бормотала под нос — не слова, а странные, гортанные звуки, похожие на шум ветра в кронах. Потом взяла каменный нож.
— Руку, — приказала она.
Я протянул ей левую руку. Она схватила ее сильнее, чем я ожидал. Ее пальцы были холодными и шершавыми, как кора. Каменный нож скользнул по внутренней стороне моего предплечья. Острая, жгучая боль. Я вскрикнул. Темная кровь хлынула струйкой прямо в таз с травяным настоем. Она шипела и пенилась, как кислота.
— Лежи, — проскрипела Марена, удерживая мою руку над тазом. Ее бормотание стало громче, настойчивее. Вода в тазу стала темнеть, приобретая мутный, грязно-зеленый оттенок. Я чувствовал, как вместе с кровью из меня уходит… что-то постороннее. Не просто кровь. Какая-то тяжесть. Липкая, ядовитая грязь, засевшая в костях. Головокружение усилилось, мир поплыл. Но странным образом — боль от пореза была единственной четкой точкой в этом тумане.
Она отпустила мою руку. Из пореза все еще сочилась кровь, но медленнее. Марена схватила пучок другой травы, смяла его в ладонях до появления сока — едкого, терпкого — и прижала к ране. Боль сменилась леденящим холодом. Она снова забормотала, проводя руками над моим телом, не касаясь. Ее пальцы чертили в воздухе сложные, невидимые узоры. Воздух вокруг нее словно вибрировал.
Я ощущал жар. Не снаружи. Изнутри. Как будто кто-то разжег маленькое пламя в самой сердцевине моей слабости. Оно горело, выжигая остатки холода, дрожи, той ужасной «ржавчины», о которой говорила Мавра. Было больно. Жарко. Невыносимо. Я застонал, пытаясь вырваться, но ее невидимые руки будто пригвоздили меня к кровати.
