Мавра кивнула, уголки губ чуть дрогнули в подобии улыбки.

— Будет сделано, княжич. Люди… люди плакать будут. От благодарности.

— Тоже мне плакать… Радоваться надо! — пробурчал Гордей, входя в палатку. Он был в чистой, но потрепанной кольчуге, на щеке — свежий шрам. — Княжич, всё готово. Боярин Твердислав ждет.

Холодная решимость сжала сердце. Твердислав. «Медведь». Соучастник воровства. Бездействовавший во время битвы. Его время пришло.

Мы вышли. На площади перед палаткой, где еще недавно кипел лагерь, теперь стояла толпа. Ратники. Выжившие крестьяне Заречного. Слуги. И в центре, под конвоем двух мрачных дружинников — сам Твердислав. Его жирное лицо было багровым от ярости и страха, дорогой кафтан запачкан.

— Твердислав Акинфиевич! — мой голос грянул, заставляя толпу замолкнуть. — По обвинению в систематическом воровстве зерна из удельных амбаров, приведшем к голоду среди ратников и крестьян удела в преддверии вражеской угрозы… По факту саботажа и неоказания помощи в час битвы… Суд по «Княжеской Правде» признал тебя виновным!

Ропот пробежал по толпе. Не сочувствия. Нетерпения. Они знали. Все знали о его «хозяйничании».

— В наказание, — продолжал я, глядя ему прямо в глаза, где кипела бессильная злоба, — твои вотчины на реке Велес и в урочище Дубрава отныне конфискуются в княжескую казну! Доходы с них пойдут на возмещение ущерба пострадавшим от набега и на содержание дружины! Управлять ими будут назначенные мной люди! А ты… — я сделал паузу, чувствуя ледяную ярость, — … останешься в уделах под стражей, пока не вернешь в казну стоимость украденного зерна с лихвой! Гривен сто серебра! Не меньше!

Твердислав заревел. Нечеловеческим, медвежьим ревом обиды и бессилия.

— Грабитель! Узурпатор! — он плюнул в мою сторону, но слюна не долетела. — Отнял честно нажитое! По наветам! По лжи! Удел тебе не принадлежит! Ты… ты смердящий щенок Ярополка! Проклятие на тебя! Проклятие на твою «Правду»! Да сгниет она в аду! Да сгинешь ты сам, как сгнил твой отец от яда! Скоро! Скоро!

Его слова, дикие и ядовитые, повисли в воздухе. Но они не вызвали страха. Вызвали лишь глухой рокот негодования в толпе. Даже его собственные слуги смотрели на него с отвращением. Конвоиры грубо дернули его за руки.

— Молчать, изменник! — рявкнул Кузьма, подойдя вплотную. — Или язык отрежу!

Твердислава увели. Его проклятия долго еще эхом отдавались в воздухе. Но это был рев поверженного зверя. Не опасный. Жалкий. Сиволап, стоявший вдалеке, наблюдал за этим с каменным лицом. Его глаза, узкие щелки, метнули быстрый, ничего не выражающий взгляд в мою сторону — и он отвернулся, растворяясь в толпе. Лисица знала: ее очередь — впереди.

Вечером, когда свитки «Правды» были скреплены печатью и отправлены в Чернолесье для оглашения, я сидел у костра. Усталость валила с ног. Но мозг работал. Твердислав обезврежен. Но Сиволап… Сиволап был опаснее. Умнее. Его молчание было зловещим.

Тень упала на меня. Марена. Она появилась бесшумно, как всегда. Ее плащ сливался с ночью. Она села на корточки рядом, не спрашивая разрешения. Ее запах — прелых листьев и чего-то острого — смешался с дымом костра.

— Правду свою запечатал, княжич, — проскрипела она. Голос был сухим, но без обычной язвительности. — Тверд рукой стал. Но… — она повернула ко мне лицо, и в ее глазах, отражавших пламя, читалось нечто похожее на предостережение, — … нефритовая бусина у Сиволапа. Видела, на поясе. В кожаном мешочке. Старая. Чужая. Зловещая. Жди беды. Скоро.

Нефритовая бусина. Что она значила? Амулет? Знак принадлежности к тайному обществу? Признак связи с шаманом кочевников? Или чем-то более темным? Мои пальцы непроизвольно сжались.

— Что это, Марена? — спросил я тихо. — Что за бусина?

— Знак, — она пожала узкими плечами. — Знак того, что игра вступает в новую фазу. Темнее. Глубже. Игроки сильнее. — Она встала. — Будь готов, княжич. Нефрит не для красоты носят. Он… притягивает. Притягивает беду.

Она растворилась в темноте так же быстро, как и появилась, оставив после себя ледяное предчувствие. Сиволап с таинственной бусиной. Шаман где-то там, в степи, знающий теперь о моем существовании. Новый заговор. Более изощренный. Более опасный.

Я закрыл глаза, пытаясь прогнать тревогу. Магия была для меня чужим, непонятным языком.

— Княжич? — голос был тихим, хрипловатым, но знакомым.

Я открыл глаза. Алра стояла рядом. Она все еще выглядела бледной и истощенной после подвига с мостом. Но стояла сама. Ее золотистые глаза, в свете костра казавшиеся почти медными, были прикованы ко мне.

— Ты… видел нити, — сказала она, не задавая вопроса. — Видел слабо. Но видел. Тени. Свет. — Она сделала шаг ближе. Ее тонкие пальцы сжались в кулаки. — Магия земли… тебе не дана. Твоя тень… холодная тень… она другая. Но есть… иное. Защита. Щит. Не из земли. Из… воли. Из мысли. Я могу… попробовать научить. Если… если доверяешь.

Она говорила с трудом, подбирая славянские слова. Но смысл был ясен. Она предлагала ключ. К пониманию той части этого мира, что была для меня закрыта. К защите от шамана. От заговоров. От нефритовой бусины Сиволапа. Риск? Огромный. Доверять ли ей свою «двойную душу» в обучении магии? Но иного выбора не было.

Я встал, глядя ей прямо в эти странные, манящие и пугающие глаза.

— Учи, — сказал я просто. — Что мне нужно делать?

Ее губы дрогнули в подобии улыбки.

— Сначала… пустота. Ум пустой. Как вода в чаше… перед…

Ее фразу оборвал легкий шорох. Мы оба обернулись.

На краю света от костра стояла Дуняша. Она держала в руках деревянную миску с дымящейся похлебкой. Но не подходила. Ее лицо было бледным в полумраке. Глаза — огромными, синими озерами, в которых бушевал настоящий шторм. Боль. Ревность. Растерянность. Недоверие к этой «демонице», которая снова отнимала мое внимание. Она видела нашу близость. Слышала слова о магии. Понимала, что между нами возникает что-то, куда ей нет доступа. Она замерла, полная противоречий — желания подойти, накормить, и страха быть отвергнутой.

Алра замолчала, ее янтарные глаза скользнули на Дуняшу, потом снова на меня. В них мелькнуло понимание… и что-то вроде сожаления.

Я смотрел на Дуняшу, на ее дрожащие руки, сжимающие миску. Потом на Алру, на ее напряженное, ожидающее лицо. И на тень в своем сердце, на ту холодную стальную тень Артёма, которая требовала оружия. Любого оружия. Даже такого неведомого. Иначе не выжить.

— Иди, Дуня, — сказал я мягко, но так, чтобы она поняла. — Спасибо. Отдай похлебку Гордею. Он заслужил. — Я повернулся к Алре. — Говори. Как сделать ум… пустым?

Адский свет разбудил меня. Он бил в щели ставней, кроваво-оранжевый, неровный, и вместе с ним ворвался запах. Не дым костра. Густой, едкий, сладковато-мерзкий запах горящего зерна. Сердце упало камнем в бездонный колодец. Я вскочил, на ходу натягивая штаны, и рванул дверь.

Ночь над Чернолесьем была побеждена. Над острожком, там, где стояли главные княжеские амбары, пылало зарево. Огромное, яростное, пожирающее тьму. Оно отражалось в глазах перепуганных людей, высыпавших на улицу. И над всем этим — дикий, многоязычный гул: треск пожираемого огнем дерева, отчаянные крики испуганных, звон ведер, мычание перепуганного скота.

— Зерно! — выдохнул я, чувствуя, как ледяная волна страха сменяется адреналиновой яростью. Не просто амбар. Главное хранилище! То, что не успели раздать после конфискации у Твердислава. То, чем должны были кормить дружину и народ до весны!

Я бежал по поселку, обгоняя перепуганных обывателей. Воздух становился горячим, дымным. Уже слышны были отчаянные команды Гордея:

— Воды! Тащите воды из реки! Цепочку! Живо! Ты, Васька, руби крышу соседнего сарая! Не дай огню перекинуться! Быстро!

Площадь перед пылающими амбарами была адом. Жар стоял такой, что кожу пекло на расстоянии. Языки пламени лизали черное небо, выплевывая тучи искр. Люди — ратники, слуги, крестьяне — метались, образуя живую цепь от реки до пожарища. Ведра, шапки, просто руки — все шло в ход, чтобы залить пламя. Но огонь был сильнее. Он пожирал сухие, промасленные столетиями бревна и зерно с жадностью дракона.