Сиволап тем временем продолжал, не глядя на меня:

— Потрачено же на содержание дружины, текущий ремонт острожка, подарки соседям… — он перечислял статьи расходов, и каждая звучала логично, но… слишком гладко. Как отлаженный скрипт, написанный для отмыва денег.

Лис. Он хитер. Но в прошлой жизни я уже работал с цифрами и людьми, которые их подтасовывали. Показатели. Тренды. Несоответствия. Внутри все кричало: «Вранье!»

— … и в итоге в казну удела поступает сто пятьдесят гривен серебра. Увы, негусто, но что поделать? — Сиволап вздохнул, разводя руками с видом человека, сделавшего все возможное. — Княжич, надеюсь, вы понимаете, как нам приходится туго? Может, стоит умерить аппетиты… и свои, и своих слуг? — Он наконец повернулся ко мне, и его улыбка стала чуть шире. Чуть ядовитее. Это был прямой укол. Намек на мое «слабое» положение и, возможно, на Дуняшу с Маврой.

Молчание за столом стало напряженным. Все ждали, как же «слабый княжич» ответит на такое. Заплачет? Побледнеет? Прикажет уйти?

Я разжал пальцы на ручках кресла. Глубоко вдохнул. Не крик. Спокойствие. Холод. Как тот голос в голове в первый день. Я поднял глаза и встретился взглядом с Сиволапом. Мои слова прозвучали тихо, но так, что их услышали все, перебивая тихий гул обсуждения:

— Триста гривен? — Я сделал паузу, давая цифре повиснуть в воздухе. — Странно. По моим… сведениям, только с угодий в долине Велеса в прошлом году собрали двести гривен серебром. И урожай в этом году был лучше. Плюс лесные угодья, пчельники… — Я наклонился чуть вперед, глядя прямо в глаза Сиволапа, который внезапно перестал улыбаться. — Значит, реальный сбор должен быть не меньше пятисот гривен. А, может, и больше. Так куда же делась, боярин Сиволап, почти треть дани Черного Леса?

Тишина.

Гробовая, оглушительная тишина.

Людомир замер с ножом у ногтя, рот полуоткрыт. Твердислав побледнел, и жирные щеки его задрожали. Остальные бояре замерли, как каменные изваяния, смотря то на меня, то на Сиволапа с немым ужасом и любопытством. Даже ветер за окнами будто стих.

Сиволап стоял неподвижно. Его лицо было похоже на маску. Ни улыбки, ни гнева. Пустота. И только глаза… Глаза сузились до узких, холодных щелочек. Как у змеи перед броском. В них не было ни страха, ни замешательства. Было лишь ледяное, бездонное обещание. Обещание мести.

Он медленно, очень медленно, сложил пергамент.

— Очевидно, княжич…ваши «сведения»… ошибочны. Или… донесены вам людьми недобросовестными. — Его взгляд скользнул в сторону, будто ища воображаемого клеветника. — Но мы, конечно, проверим! Тщательно. До последней гривны. Не сомневайтесь.

Он сел. Больше не смотрел на меня. Смотрел на стол. Но вся его поза, каждый мускул кричали о ярости, сдерживаемой железной волей.

Тишина в палате все еще висела тяжелым покрывалом. Бояре переглядывались, перешептывались зажатыми голосами. Людомир мрачно ковырял ножом стол. Твердислав вытирал платком пот со лба.

Я откинулся на спинку кресла. Ладони были мокрыми, но внутри горел холодный огонь решительности. Я сделал это. Сломил их презрение. Бросил вызов. Они больше не могли меня игнорировать. Но цена…

Я встретился взглядом с узкими, змеиными щелками глаз Сиволапа. Он не отвел взгляда. И в этой тишине, густой и тяжелой, я услышал внутренний голос, свой собственный, кристально ясный:

«Ещё один ход сделан. Теперь это война. Не так ли, лис?»

Боль в висках пульсировала в такт бешено колотящемуся сердцу. Я сидел за грубо сколоченным столом в своей горнице, окруженный грудой пергаментов, восковых дощечек и свитков. Запах пыли, старой кожи и пота стоял невыносимый. После того взрыва на Совете — тишины, взглядов, ледяных щелочек глаз Сиволапа — меня будто подменили. Физическая слабость навалилась с удвоенной силой, ныли кости, дрожали руки, но внутри бурлило нечто иное. Не страх. Ярость. Ледяная, целенаправленная ярость. И азарт. Как перед сложным рейдом в ММО, где нужно было в одиночку разобрать босса.

— Свет? — Дуняша осторожно просунула голову в дверь, неся кувшин с водой. Ее глаза были огромными, полными восхищения и тревоги. — Вы… вы целый день тут! Не угневились? Воды принесла…

— Спасибо, Дуня, — голос мой звучал хрипло от напряжения. Я даже не посмотрел на кувшин, уставившись в столбцы цифр на потрепанном пергаменте. — Оставь. И… не беспокой меня.

— Но, свет, вы же не ели с утра! И после Совета-то…

— Дуняша! — Это была Мавра. Она стояла в дверях, ее острый взгляд скользнул по моему лицу, по дрожащим рукам, по хаосу на столе. — Оставь княжича. Он дело делает. Важное. — Она подошла, поставила рядом с кувшином краюху хлеба и кусок сыра. — Жуй хоть это, пока головой ломаешь. — И, понизив голос: — Нашел что?

Я откинулся на спинку стула, закрыл глаза на секунду. Внутри черепа гудело. Не от яда — от информации. От гнева.

— Нашел, — прошипел я. — Вранье. Сплошное вранье. Сиволап… он не просто ворует. Он систематизировал воровство! — Я ткнул пальцем в разложенные передо мной листы. — Вот смета расходов на дружину. По документам — содержание пятидесяти ратников. А вот — список самих ратников и выдачи им провианта. Их тридцать два! Тридцать два, Мавра! Остальные восемнадцать — призраки, чье жалование и довольствие оседает где? В кармане Сиволапа!

Мавра присвистнула тихо, подходя ближе. Ее глаза сузились, изучая мои пометки.

— А это? — она тронула другой лист.

— Налоги с купцов. По реестру воротной пошлины — в город за неделю зашло двадцать три купеческих обоза. По отчету Сиволапа о сборах — упомянуто пятнадцать. Куда делись сборы с восьми? И почему цены на пошлину для «неучтенных» обозов в его бумагах ниже базовых? Откаты. Чистые откаты.

— А доходы с лесных угодий? — спросила Мавра, ее голос стал жестким. — Лесники жаловались, что Сиволаповы люди рубят дуб вековой без спросу…

— Вот! — Я швырнул перед ней еще один лист. — Официально — заготовка дров для терема. Объем… смехотворный. А по факту… — Я достал из груды засаленную дощечку с зарубками. — Это от лесника Корнея. Тайком вел учет. Только за прошлый месяц ушло дуба и сосны на три барки! На постройку кораблей или продажу. Где деньги, Мавра? Где⁈

Она молча смотрела на разложенные улики. На мою трясущуюся от ярости руку. В ее глазах читалось не только понимание масштаба воровства, но и… тревога.

— Силен стал, княжич, — тихо сказала она. — Глаз острый. Но… Сиволап не дурак. Он прикроется. Поддельными расписками. Свидетелями купленными. А ты… — она посмотрела на мою бледность, на круги под глазами, — … ты еще не окреп. Не рвись сразу на медведя.

— Не на медведя, — я встал, опираясь на стол. Голова закружилась, но я устоял. — На лиса. И у меня есть клыки. Данные, Мавра. Цифры. Они — мой меч и щит. Он думает, что я слабый мальчишка? Пусть попробует объяснить эти нестыковки! Завтра. На Совете же. Он хотел проверку? Он ее получит!

Атмосфера в Советной Палате на следующий день была тяжелее, чем вчера. Воздух звенел от невысказанных угроз. Сиволап сидел напротив, его лицо — непроницаемая маска вежливого внимания. Но в его глазах, когда они скользили по мне, была ледяная ненависть. Людомир ерзал на месте, похрюкивая, как не в меру раздразненный вепрь. Твердислав потел, несмотря на прохладу.

Сиволап докладывал снова. О торговле. О «непредвиденных расходах» на охрану границ удела. О том, как «мудро и экономно» он управляет хозяйством в отсутствие полноценной власти княжича. Его слова текли гладко, как промасленные.

— … и потому, учитывая все трудности и необходимость сохранения стабильности удела, — он сделал паузу, глядя прямо на меня, — мы вынуждены констатировать, что текущих доходов хватает лишь на поддержание текущего положения. О каких-либо новых тратах, тем более на… укрепление дружины или бессмысленные починки, речи идти не может. Стабильность — превыше всего.

Стабильность. Его любимое слово-прикрытие. Прикрытие для воровства, застоя в их власти. Я ждал этой фразы. Вчерашняя ярость сжалась внутри в холодный, отточенный клинок. Я не стал ждать ни секунды.