Я достал из сумки флягу с целебной водой – набрал утром из источника, который нашли охотники. Отвинтил крышку и начал поливать корни первого дуба. Вода впитывалась мгновенно, будто почва была мучительно сухой, хотя вчера и прошёл дождь.

Полил второй. Третий.

И остановился, наблюдая.

Через несколько минут вокруг трёх дубов начала подниматься трава. Из почерневшей, мёртвой земли полезли зелёные ростки. Пробились сквозь корку золы. Развернули крошечные листья.

На одном из дубов набухла почка. Потом вторая. Третья.

– Ну что, – я поднялся и отряхнул колени. – Получилось.

Лес вокруг нас ожил. Зашелестели ветви, заскрипели стволы – но не тревожно, а мирно, по‑домашнему. Где‑то в кронах запела птица.

Я уже собирался двинуться в обратный путь, когда вспомнил о вчерашнем рассказе Виктора, чей младший брат превратился в чудовище.

А я только что очистил от заражения три дуба.

Мысль была очевидной. Настолько очевидной, что я удивился, почему она не пришла мне в голову раньше.

Стоит попробовать, если мы его найдем. Хоть надежда и невелика, поскольку от момента заражения прошло слишком много времени. Но попробовать стоит.

Мы вернулись к особняку ближе к полудню. Виктор ждал на крыльце – курил трубку, щурясь на солнце здоровым глазом. Увидев меня, встал. Видимо, по моему лицу понял, что случилось что‑то из ряда вон.

– Деревья‑таки ожили? – коротко спросил он.

– А потом вернулись в землю, – ответил я.

– Убил?

– Нет, вылечил. Хотя это было непросто.

Виктор замолчал. Трубка замерла у его губ. Он смотрел на меня так, будто я произнёс нечто совершенно невозможное. Будто сказал, что земля плоская, или что вода горит.

– Повтори, – попросил он.

– Я вылечил их, Виктор, – сел на ступеньку крыльца. Тело было тяжёлым, как после долгого марш‑броска, но голова работала чётко. – Очистил. Тем же заклятьем, которым спас свою ногу от клещевого яда. Они вернулись в землю и теперь снова растут там, как будто ничего не было.

Я видел, как меняется лицо Сокольникова. Как сквозь привычную маску бывалого охотника проступает нечто другое. Что‑то, что этот человек тщательно прятал ото всех – может быть, даже от себя самого.

Надежда.

– Всеволод, – голос Виктора дрогнул. – Ты хочешь сказать, что обратный процесс… возможен?

Я посмотрел ему в глаз. В тот самый – единственный зрячий. И увидел в нём то, что видел раньше только у себя. Отчаяние, загнанное в угол. Задавленное, спрятанное под бронёй цинизма и опыта, но живое. Готовое вспыхнуть при первом же поводе.

Мне не хотелось давать ему ложную надежду. Потому что ложная надежда – хуже, чем никакой.

Я качнул головой.

– Прошло слишком много времени, Виктор. А те деревья заразились совсем недавно. Скверна не успела проникнуть глубоко. Твой брат… Я не знаю, что там осталось от него. Мутация, которая длится столько лет, может быть необратимой

– Но ты можешь попробовать, – констатировал он.

Я вздохнул. Хотя и сам пришёл к такому же выводу недавно.

– Могу. Но результата не гарантирую. Я даже не знаю, подействует ли моё заклятье на человека, превращённого проклятием. Деревья – это одно. Человек – совсем другое. Тем более проклятый.

– Мне достаточно твоего обещания, – Виктор отвернулся. Плечи его дрогнули – едва заметно, на долю секунды. Потом он справился с собой. Повернулся обратно, и его лицо снова было прежним: жёстким, обветренным, с привычным прищуром. Но глаз – единственный уцелевший – блестел иначе.

Я кивнул. Что тут скажешь? Слова были бы лишними.

– Разберёмся, – только и произнёс я. – Обещаю: когда придёт время, мы пойдём за ним вместе.

Виктор коротко, резко кивнул. Развернулся и ушёл в дом. Я его не окликнул. Человеку нужно побыть одному. Переварить услышанное.

После обеда я вновь собрался в дорогу. На сей раз – в Васильевку. Целебный источник требовалось подвести к выгоревшим участкам леса, а для этого нужны были рабочие руки и плотницкие навыки.

Слава, разумеется, снова увязался со мной. После утренних приключений здоровяк, похоже, решил, что отпускать меня одного куда бы то ни было – дурная примета.

Васильевка встретила нас привычной картиной: покосившиеся заборы, ленивые куры на пыльной дороге, бабы у колодца, мужики на завалинке. Мирная, сонная деревушка, в которой, казалось, время остановилось лет двести назад и с тех пор не двигалось.

Плотника я нашёл не сразу. Сперва обратился к старосте – тот развёл руками и сказал, что единственный путный мастер в деревне – Гаврила Лузин. Живёт на дальнем конце, у оврага.

Гаврилу мы отыскали за его избой, где тот строгал доску. Невысокий, жилистый мужик лет сорока, с рыжеватой бородкой клинышком и хитрыми, прищуренными глазами. При виде нас он отложил рубанок, вытер руки о передник и поклонился – коротко, без подобострастия.

– Здгавия желаю, багин, – произнёс он. – Чем могу служить?

Картавил Гаврила знатно. Буква «р» давалась ему с таким трудом, что он, казалось, каждый раз вступал с ней в личную схватку – и каждый раз проигрывал.

– Мне нужен плотник, Гаврила, – объяснил я. – Есть работа, причём хорошо оплачиваемая.

– Какого года габота?

– Нужно подвести воду из лесного источника к определённому участку. Построить желобы. Может быть, небольшую запруду. Сможешь?

Гаврила почесал бороду. Прищурился ещё сильнее, отчего его глаза почти исчезли.

– Ну, желоб – дело нехитгое, – рассудил он. – Надо бы взглянуть на то место. Откуда вода, куда вести, какой уклон. На глазок‑то не скажу.

– Тогда пойдём, – предложил я. – Сейчас и покажу.

– Пгямо сейчас? – Гаврила окинул взглядом недостроганную доску, вздохнул и махнул рукой. – Ну, пгямо сейчас так пгямо сейчас. Пойдёмте, багин. Заодно ноги газомну.

Мы втроём двинулись к лесу. Слава шагал рядом, помалкивал.

Гаврила, напротив, оказался разговорчив. За полчаса пути я узнал, что у него пятеро детей, жена с характером, корова с норовом и изба с протекающей крышей, на починку которой вечно не хватает ни денег, ни времени.

Когда мы добрались до источника, Гаврила замолчал. Присел на корточки у ручья, зачерпнул воды ладонью, попробовал.

– Добгая водица, – констатировал он. – Целебная.

Потом встал и начал деловито осматривать местность. Прошёлся вдоль русла ручья. Потрогал камни. Измерил что‑то на глаз, прикидывая расстояние до обгоревших участков, которые я ему указал.

– Значит так, багин, – наконец произнёс Гаврила, повернувшись ко мне. – Фгонт габот такой. Гучей идёт с возвышенности – это хогошо. Уклон есть, вода пойдёт самотёком. Желоб нужен длиной саженей в тгиста, не меньше. С двумя повоготами. По пути нужно огганизовать запгуду, чтобы вода накапливалась и газдавалась газмегенно. Без запгуды‑то она гекой потечёт, а толку не будет – ни напогу, ни уговня.

– Звучит разумно, – кивнул я. – Что для этого нужно?

– Лес, – просто ответил Гаврила. – Много дегева. Для желоба пойдут сосновые половины – их надо газлущить, выбгать сегдцевину. Для запгуды нужен дуб или, на кгайний случай, ольха. Пять‑шесть взгослых дегевьев, не меньше.

– Пять‑шесть?

– Самое малое, – подтвердил мастер. – А ведь ещё стойки нужны, и кгепёж, и…

Он осёкся, увидев моё лицо.

– Бгать можно отсюда, – он кивнул на лес вокруг. – Дегевьев‑то хватает.

– Нет, – покачал головой я. – Рубить этот лес нельзя ни при каких обстоятельствах.

Гаврила озадаченно почесал затылок.

– Пгостите, багин, но тогда – как же?

– Возьмём древесину в другом месте, – ответил я. – По соседству есть леса, которые мне не принадлежат. Обычные, не магические. Там и будем рубить.

Гаврила покивал, прикидывая что‑то в уме.

– Ну, допустим. Тогда нужны люди. Одному мне не спгавиться. Четвего‑пятего мужиков, кгепких. На заготовку и достав... доставку. Дня тги‑четыге уйдёт только на то, чтобы нагубить, ошкугить и пгитащить. А там уже стгоить начнём.

– Людей я найду, – пообещал я. – Приведу из деревни.