Кроме настоятеля и жрецов, в каждой обители была масса послушников и послушниц. Мальчики и девочки с младенчества поступали в распоряжение священнослужителей и воспитывались служащими. По достижении двадцатилетнего возраста их распределяли на дальнейшее служение. Юношей посвящали в жрецы, и они исполняли волю Оракула в храмах по всему миру. Девушки становились либо жрицами, либо служительницами.

Если жрецы ведали всем, что было связано с религиозными ритуалами, то у жриц были другие обязанности. Им надлежало удовлетворять плотские потребности жрецов и помогать им в храмах. Жрецы не имели права жениться или заводить какие-либо отношения с мирскими женщинами. Жрицы исполняли свои обязанности до определенного возраста, а затем переходили в разряд служительниц и доживали свой век уже в обителях.

Те девушки, которые изначально определялись в служительницы по тем или иным причинам, работали в обителях или при храмах. Они так же могли удовлетворять потребности жрецов, но участвовать, как жрицы в ритуалах, не имели права.

Давным-давно сложившийся порядок ни у кого не вызывал никаких нареканий или возмущения, хотя лично мне подобный расклад казался несправедливым. Ведь младенцы, отданные в обитель на воспитание, по сути, лишались свободного выбора своей судьбы в дальнейшем. Однако простой люд свято верил, что это прекрасная доля — быть всю жизнь на попечении Оракула и храма Великой Пятерки, поэтому с завидной регулярностью отдавал своих детей жрецам.

Но часть младенцев попадала в вотчину Оракула не по воле родителей, а по велению Всесильного. Это не афишировалось, но стражи иногда уезжали в опасные путешествия в самые отдаленные регионы мира и там искали конкретного ребенка, на которого указывал перст Оракула. И тогда мнение родных не имело никакого значения. Ребенка забирали в любом случае, даже ценой жизни его родителей. Дальше судьба таких детей была никому не ведома, поскольку их отвозили самому Всесильному, и он лично определял, что с ними делать.

Пока я перебирала в голове все, что знала о Восточной обители, в частности, и послушниках, вообще, мы свернули на укромную дорогу, ведущую в восточном направлении и предназначенную специально для езды на капланах. Она не проходила через города и селения, а уходила вглубь лесов, которых в этой части Гайдерина было великое множество.

Весна подходила к концу, и в лесу особенно отчетливо было видно, что природа уже полностью готова вступить в самую жаркую и плодотворную пору года. Я невольно притормозила Шторма.

— Тише, мальчик, — потрепала его по косматой шкуре. — Давай сделаем привал. Нам нужно подкрепиться. Иначе сегодня мы не доберемся до противного Пирмена. Старик не пускает по ночам на свою территорию даже стражей. И нам придется ночевать под ближайшим к обители кустом. Ты же этого не хочешь?

Каплан зарычал, а я рассмеялась.

— Конечно, не хочешь. Я, знаешь ли, тоже не горю желание спать на сырой земле. Свернем здесь.

Мы проехали сквозь перелесок и оказались на просторной поляне. То тут, то там виднелись следы стоянок других путников. Видимо, это место показалось удобным для привала не только мне.

— Опустись на землю, Шторм, — распорядилась, потянув за поводья вниз.

Но упрямый каплан сделал вид, что оглох и меня не понимает. Тяжело вздохнула и попыталась набраться терпения.

— Ты слишком высокий, — принялась объяснять свое требование. — Я могу неудачно приземлиться. Опустись.

Зверь снова проигнорировал мои слова, безмятежно глядя вдаль. Есть хотелось неимоверно, живот заурчал, и я не выдержала.

— Грын тебя побери! — заорала на него. — Да сколько можно?! Всего-то прошу не упрямиться и выполнить команду. А ты морду воротишь! Ну и стой тут голодным.

В сердцах швырнула поводья, перебросила ногу через круп каплана и, не глядя, сиганула вниз.

— Ай! — тут же взвыла, подвернув ногу, которая попала в поросшую травой ямку. — Да чтоб всему этому провалиться в нижний мир! Это все из-за тебя и твоего спесивого нрава! Вот чего тебе стоило опуститься? Нет, уперся!

Шторм весело блеснул на меня бусинками полностью черных глаз и издал утробный переливчатый звук. Никогда раньше такого не слышала от капланов. Или это я просто мало на них езжу? И больше всего этот звук напоминал…

— Ты что?! — опешила от возмущения. — Надо мной смеешься?!

Каплан снова издал тот же звук, только запрокинув голову назад. Он хохотал надо мной, как над сопливым салагой, подвернувшим ногу на своей первой тренировке!

— Ах ты, мерзкая скотина! — закричала на него, с трудом поднимаясь на ноги. — Не видать тебе обеда. Сиди голодным.

Шторм резко перестал «смеяться» и посмотрел на меня таким внимательным взглядом, что мне даже не по себе стало. А потом развернулся и исчез за ближайшими деревьями.

— Чтоб через полчаса здесь был! — заорала ему вслед, чувствуя себя полной дурой, разговаривающей с капланом, как с разумным существом. — Нам в обитель нужно! Дело срочное!

Шторм не удостоил меня ответом, а я злая, как порождения нижнего мира, поплелась, прихрамывая к кромке леса, чтобы передохнуть в теньке. Неуклюже плюхнулась на землю и достала припасы. Вгрызлась в аппетитный бутерброд, набила полный рот и принялась смачно жевать. Все равно тут некому мне замечания делать по поводу неподобающего поведения.

Уничтожив большую часть выданной еды и воды, немного оставила на вечер. Все-таки пока неизвестно, успеем ли мы во время добраться до обители. Пора было отправляться в путь. И тут я вспомнила о ноге. Попыталась привстать, но острая боль пронзила лодыжку.

— Грын зубастый! — ругнулась, не находя других слов. — И что теперь делать?

Сняла сапог с поврежденной ноги и обозрела масштаб своего бедственного положения. Голеностопный сустав распух и покраснел. Неужели вывих? Этого только не хватало!

Потянула за стопу то в одну сторону, то в другую, как учил лекарь на курсе по оказанию первой помощи, но ничего кроме отвратной боли не почувствовала. Сапог с трудом вернула на положенное ему место и поползла к тонкому деревцу, которое показалось мне подходящим для моей задумки.

Достала меч лоона из ножен и залюбовалась игрой солнечных лучей, пробивающихся сквозь кроны деревьев, на лезвии удивительного оружия.

— Какой же ты красивый! — благоговейно выдохнула, скользя пальцами по гладкой прохладной поверхности. — Просто потрясающий! Акиндин. Верный.

Вдруг лезвие меча вспыхнуло голубоватым сиянием и слегка нагрелось под моими пальцами.

— Ты принимаешь мою похвалу! — обрадовалась, осененная догадкой. — Я рада! Надеюсь, с тобой мы подружимся. А то, как видишь, с капланами у меня не очень выходит общение.

Меч снова вспыхнул, а я счастливо рассмеялась. Откуда-то я точно знала, что теперь мы сможем общаться и всегда поймем друг друга.

— Слушай, — снова обратилась к оружию. — Помоги, пожалуйста. Мне нужна прочная палка, чтобы на нее опираться. Вот это молодое деревце отлично подойдет. Обычное оружие нельзя использовать, чтобы работать с древесиной. Но ты ведь необычный. Сможешь срубить его для меня?

Акиндин вспыхнул, а я размахнулась и ударила по стволу ближе к земле. Деревце упало к моим ногам, а меч все так же сверкал без единого повреждения.

— Здорово! — радостно просияла. — Спасибо!

На всякий случай протерла лезвие полой своей куртки и убрала клинок в ножны. Достала охотничий нож и принялась обстругивать палку от веток. Совсем скоро в моих руках был прекрасный посох. Оперлась на него и встала на ноги. Ну, вот. Так гораздо лучше.

Повертела головой из стороны в сторону, но, так и не заметив каплана, поплелась обратно на поляну.

— Шторм! — закричала, что есть мочи, стоя под припекающим солнышком. — Скачи сюда! Нам пора ехать!

Ни единого звука, возвещающего о приближении каплана, не последовало. И где его носит, спрашивается?

— Шторм! — снова принялась его звать. — Если ты сейчас же не появишься, я тебя к гонарам поставлю в стойло! Сам знаешь, они капланов терпеть не могут. И ты всю ночь будешь от них отбиваться!