Он ухмыляется, как кот, съевший сметану. Скользит руками под мою футболку, выбившуюся из-за пояса, ладонь жжет кожу живота. Пробирается выше, к груди, и накрывает её целиком, сжимая в кружевной чашечке лифчика. Большой палец грубо и точно прокатывается по соску, уже затвердевшему от его прикосновений, запуская волну огненной пульсации прямиком в промежность. Я стону прямо ему в рот, теряя остатки воли.

— Да пусти ты, извращуга! – пытаюсь шутить, слабо ударяя по его руке, но сама прижимаюсь к нему сильнее.

— Не могу. Если бы ты только знала, как я тебя хочу, — бормочет он, снова целуя меня, и его язык повторяет навязчивый, чувственный ритм.

Он отстраняется на мгновение, его глаза мечутся, дикие, полные животной страсти. Поправляет стояк в паху, и мне становится смешно и льстит одновременно. Как он быстро заводится! Всего одно прикосновение…

— Сумасшедший, — качаю головой, поправляя сбившийся бюстгальтер.

Он снова помогает мне, его пальцы ненадолго задерживаются на моей коже, вызывая новую дрожь. Потом он просто берет меня за руку, крепко, почти по-хозяйски.

— Поехали.

И мы идем к выходу, к его сверкающему «Порше», оставляя за спиной скучные лекции, шепотки и удивленные взгляды. Моя рука в его руке кажется такой маленькой и такой защищенной. А в груди поет что-то ликующее и безумное.

— У меня ощущение, будто я здесь впервые, — говорю я, оказавшись в просторной гостиной его квартиры.

Именно здесь, всего несколько дней назад, случился наш первый раз.

В отличие от того вечера, мой взгляд не затуманен волнением. Я осматриваюсь, пытаясь уловить детали, которые тогда ускользнули.

Господи, его квартира впечатляет еще больше!

Высоченные потолки, идеально гладкие стены цвета мокрого бетона, огромные панорамные окна, а за ними — город, утопающий в золотистых огнях заката. Минимализм, но какой-то теплый: дорогой диван глубокого кашемирового цвета, низкий стол из темного дерева, пара абстрактных картин в тонких черных рамах. В воздухе витает аромат свежести, свежемолотого кофе и едва уловимые древесные нотки мужского парфюма.

Но сейчас меня не волнует ни вид, ни дизайн. Мой взгляд прикован только к Мирону. Он стоит посреди комнаты, расстегнута верхняя пуговица рубашки с принтом, а в его глазах пляшет дикий, первобытный блеск. Сердце делает болезненный кульбит в груди.

— Неудивительно, — в его голосе слышится усмешка. — Мы тогда вообще ни о чем думать не могли.

Он подходит ко мне с той самой хищной, уверенной грацией, которая заставляет моё сердце пропускать удар каждый раз, когда он оказывается в радиусе моей видимости. Обнимает сзади, крепко прижимая к своей груди, и губы касаются моей шеи, нежно отодвигая волосы. Его дыхание обжигает кожу.

— Думаю, единственное, о чем мы тогда думали, это как скорее оказаться без трусов и желательно в горизонтальном положении.

От его пошлой, но чертовски правдивой шутки по телу пробегает жар. Я чувствую, как заливается краской лицо, а уши буквально горят.

— Боже, Градов! — наигранно возмущаюсь я, пытаясь скрыть смущение, и легонько бью его по руке. Но он только крепче притягивает меня к себе.

— Ну а что? Явно же не про интерьер ты тогда размышляла, — парирует он, и румянец на моих щеках усиливается.

Он прав. И от этой правды становится еще жарче. Мы стоим так какое-то время; он целует меня в плечо, в основание шеи, его руки скользят по моим, и каждое прикосновение отзывается электрическим разрядом где-то глубоко внутри.

— Уже не болит? — бормочет он на ухо, ведя рукой вниз, поглаживая.

Прикрываю глаза, выдыхая накопившийся воздух. Мне так непривычно вести такие откровенные беседы. Буквально сгораю от стыда. Мне нужно время, черт возьми.

Не в силах ответить, мотаю головой.

— Это хорошо, — его слова звучат многообещающе.

Внезапно тишину разрывает звук сообщения. Мирон мельком смотрит на экран.

— Курьер приехал. Секундочку, спущусь к консьержу, заберу заказ. — Он касается моей щеки. — Побудешь тут одна? Не скучай.

Я киваю. Неловкость накрывает новой волной. Сейчас, в свете заходящего солнца, комната кажется уютнее. Последние лучи окрашивают паркет в медовый оттенок. Медленно прохаживаясь по гостиной, провожу кончиками пальцев по прохладной поверхности стола, по грубой фактуре диванной ткани.

Внутри все трепещет. Я не могу не понимать, чем, вероятнее всего, закончится этот вечер. Даже осознание, что первая боль позади, не избавляет от легкого трепета. Это предвкушение — сладкое, мучительное, сводящее с ума. Последние дни я хожу с этим ощущением где-то под ложечкой, на низком-низком старте.

Я такая испорченная. Всего пара дней, а мое тело уже узнало мужчину, скучает по нему, требует повторения. Этот тихий, настойчивый зов пугает и манит одновременно.

Мирон возвращается с большими бумажными пакетами, от которых вкусно пахнет едой.

— Как ты тут? — спрашивает он, оставляя пакеты на кухонном острове.

— Нормально, — выдавливаю я, понимая, что мое «нормально» звучит неестественно тонко.

— Если нужна ванная, дверь слева по коридору.

Я киваю и почти бегу по указанному направлению. Запираюсь, опираюсь о прохладную раковину. Глубокий вдох. Выдох. Сую руки под струю прохладной воды, брызгаю на лицо. Капли скатываются по коже, но не могут смыть внутреннее напряжение. В зеркале — раскрасневшиеся щеки, слишком блестящие глаза.

Когда возвращаюсь, Мирон на кухне. Он стоит ко мне спиной, разбирает пакеты. Мой взгляд скользит по его широкой спине, обозначенной под тканью рубашки, задерживается на узких бедрах. Руки просто чешутся — так хочется подойти, обнять его сзади, прижаться щекой к лопаткам, почувствовать его тепло и силу. Но я не решаюсь, замирая на пороге.

Он достает низкий столик, и мы устраиваемся прямо на полу, перед огромным черным экраном телевизора, устраивая импровизированный пикник. Мирон наливает мне белого вина, себе — воду в такой же бокал.

— За рулем, — коротко объясняет он, видя мой немой вопрос.

Паста с морепродуктами пахнет восхитительно. Я стараюсь есть медленно, изящно, потому что чувствую на себе его внимательный взгляд. Он не просто смотрит — он изучает меня.

— Вкусно? — интересуется он.

— Очень, — мой голос звучит чуть хрипло.

Включаем кино. Какой-то ненавязчивый голливудский боевик, который тут же превращается в фон. Мы пытаемся смотреть, но между нами висит густое, плотное напряжение. Воздух кажется разряженным, дышать трудно. Чувствую его взгляд на себе, а не на экране.

Он внезапно подается вперед, его рука тянется к моему лицу. Я замираю.

Большим пальцем он медленно, с нежностью, которой я не ожидала, стирает каплю соуса с уголка моего рта. Мы зависаем в сантиметрах друг от друга. Его взгляд темный, притягивающий.

А потом происходит нечто неожиданное, то, чего я совершенно не ожидаю от самой себя.

Закрываю глаза и чувствую вкус сливочного соуса и его кожи. Мой язык скользит по его пальцу, губы обхватывают подушечку большого пальца, задерживаюсь на секунду… и отпускаю.

И всё.

Замираю, парализованная ожиданием. Каждый нерв в теле трепещет и звенит. Воздух перестает поступать в легкие.

Его взгляд чернеет, зрачки расширяются, поглощая радужку. Раздается тихий, похожий на стон, выдох. Больше нет ни слов, ни вопросов. Он одним движением сгребает со стола остатки ужина, отодвигает его ногой в сторону.

Жар обжигает кожу, когда он произносит хрипло: — К черту всё.

Мужской голос вибрирует низким, сдавленным гулом, от которого покалывает кожу на затылке. На экране беззвучно мечутся цветные тени, но я почти не вижу их, целиком поглощённая тем, что происходит.

Непроизвольно сжимаю колени, пытаясь поймать сбивчивый ритм дыхания. Цежу воздух сквозь стиснутые зубы, будто боюсь спугнуть напряжение, повисшее между нами плотной, звенящей тишиной.