– Чего? – он вскидывает брови с порочной улыбкой. – Натурпродукт, экологичная моя.

Он начинает меня щекотать. Я взвизгиваю, смеюсь и пытаюсь отбиться. Во время этой возни Градов целует меня, настойчиво проникая языком в рот. Грубо, напористо, и я не могу не реагировать, извиваясь и чувствуя, как внутри меня снова разгорается страсть.

– Поехали ко мне, – тихо предлагает, не терпя возражений. – Позвони родителям, скажи, что останешься у подруги.

Несмотря на то что тело еще слабое, разум затуманен после оргазма, а воля почти сломлена, я всё же нахожу в себе силы ответить:

– И не мечтай… Хорошего понемногу, – говорю я, тянусь за ремнём и случайно попадаю пряжкой ему по ноге.

– Коза, – слышу я его смеющееся ворчание.

Резко дергаю козырек, прячась от закатного солнца, бьющего в лобовое стекло и заставляющего щуриться. Трасса, убегающая вдаль, кажется бесконечной сплошной лентой, такой же безжизненной, как и мое настроение. Жму на газ, стремясь вырваться из душных объятий города, но мысли тянут обратно, в запутанный клубок чувств и противоречий.

Вчера вечером отец вернулся. С Дианой. После их швейцарской эпопеи — особенной поездки по поводу ЭКО.

Давлю на педаль еще сильнее. Пытаюсь заглушить навязчивые вопросы, сверлящие мозг: готов ли я? К брату? К сестре? Не от мамы. Уже никогда не от мамы. А от этой… Дианы.

Одно ее имя вызывает легкую оскомину. Не то чтобы я ее ненавидел. Скорее, ревную. Глупо, по-детски. Нет, она не злая фурия из сказок. Она просто… другая. Чужая. Да, даже спустя пять лет после того, как рак забрал маму, я ревную отца к этой ухоженной, холодноватой женщине, которая так старательно пытается занять место, навсегда для меня занятое.

А тут еще ребенок!

От этой мысли сводит желудок. Папаша, видимо, решил тряхнуть молодостью. Рановато дедушкой становиться в пятьдесят.

На светофоре загорается красный. Резко торможу, машину дергает, чуть не врезаюсь в багажник какой-то иномарки. Черт. Нервы.

Рядом, в соседней полосе, останавливается груженая фура, обдавая выхлопными газами. Мерзкое облако запаха дизеля повисает в воздухе, усугубляя и без того давящее ощущение. Откидываюсь на спинку сиденья, прикрыв глаза.

Мысли против воли упорно возвращаются к Арине. К тому вечеру три дня назад. Секс в машине. Жаркий, порывистый, отчаянный. Казалось, в этом тесном пространстве, в этом взаимном исступлении рухнула невидимая стена, выросшая между нами после идиотского спора. Узнав правду, она, естественно, отдалилась. А в машине… в машине она точно была моей. Я чувствовал. Дышала в такт, цеплялась за меня, шептала мое имя.

С тех пор я хожу по минному полю. Арина так близка и в то же время так далека. Звоню, пишу, пытаюсь заговорить – она всегда то занята, то устала, то у нее нет времени. Просто отнекивается. И все же я надеюсь. Глупо, иррационально, но надеюсь, что она оттает.

Загорается зеленый. Вдавливаю педаль в пол, вырываясь из плена светофора. Загородный пейзаж быстро сменяет серые коробки многоэтажек. Поля, леса, редкие домики – все дышит спокойствием и умиротворением. Но это только снаружи. Внутри бушует ураган.

Дом встречает тишиной и запахом свежесваренного кофе. Ни души. Только три чемодана, одиноко стоящие в углу, выдают чье-то недавнее присутствие. Заглянув на кухню, в гостиную, интуитивно понимаю: отец в кабинете.

Прохожу вглубь дома. В руке плотно сжимаю папку. В ней – результаты исследований, наблюдений. Доказательства того, что земля, на которой отец собирается строить детский спортивный комплекс (или новый жилой комплекс – не важно), загрязнена. Доказательства, добытые Ариной. С риском для себя. Плюс – информация, переданная Костей.

Останавливаюсь перед дверью кабинета, прислушиваюсь, глубоко вздыхаю и стучу.

– Войдите, – звучит сухой голос отца.

Захожу. Родитель сидит за массивным дубовым столом, заваленным бумагами. В свои пятьдесят он выглядит как лощеный киногерой. Подтянутый, с легкой небрежной сединой в висках. Умеет он себя подать. Только за всей этой внешней привлекательностью скрывается расчетливый делец.

Взгляд отца прикован к какой-то папке. Увидев меня, хмурится.

Рядом с ним, на софе, располагается Диана, его жена. Она как дорогая фарфоровая кукла – безупречная, холодная и, безусловно, знающая себе цену. Ее хищные глаза с притворным теплом, скорее любопытством, изучают меня, как экспонат в музее. Она всегда так делает.

– Привет, – здороваюсь первым, опускаясь на стул напротив отца.

Отец поднимает на меня взгляд. Усталый, отстраненный.

– Привет, сын. Садись. Что за срочность? Что за телефонный звонок во время моего отъезда? – его тон слегка упрекающий.

– Случилось. И это касается стройки, – начинаю, стараясь сохранять спокойствие. Кладу папку на стол.

Отец недоверчиво смотрит на нее.

– Что это? – он откидывается на спинку кресла, скрестив руки на груди. Диана продолжает молча наблюдать за нами, будто смотрит пьесу.

– Я знаю о загрязнении территории под строительство нового комплекса, – выкладываю прямо, стараясь не тратить время на пустые прелюдии.

В глазах отца мелькает удивление, но он быстро берет себя в руки.

– Здесь все данные, – говорю, подвигая папку ближе к отцу. – Независимые пробы. Свидетельства очевидцев. Ты знаешь, что я говорю правду.

Стараюсь говорить спокойно, как профессионал с профессионалом. Забыть о том, что напротив меня сидит мой отец – человек, которого когда-то любил и уважал.

Отец усмехается. Медленно, не торопясь, открывает верхний ящик стола и достает оттуда другую, на вид такую же солидную папку, не беря мои распечатки в руки.

– Я понимаю твою озабоченность, Мирон, – тянет он, с трудом сдерживая улыбку. – Но у меня есть официальное заключение экспертов, – он швыряет его мне через стол. – Чисто. Никаких проблем.

Сердце начинает биться чаще.

– Твои "эксперты" либо ничего не смыслят, либо им заплатили, – открываю свою папку. – Вот пробы, анализы, расшифровки. Все по стандартам. Там свинец, ртуть, пестициды… Строить там – преступление.

Отец вновь скептически хмыкает.

– С каких это пор ты увлекся экологией, Мирон? Не припомню за тобой такого рвения.

Это мой момент. Делаю глубокий вдох.

– Это не мое рвение. Это работа Арины. Моей девушки. Она учится на инженера - эколога, и она знает, что делает.

Эти слова срабатывают, как спичка, брошенная в бензин. Лицо отца искажается гримасой раздражения.

– А, понятно. Твоя девочка хочет выпендриться? Или, может, она хочет денег? Решила через тебя надавить, сорвать какой-нибудь куш за молчание? Знаем мы таких "экологов".

И тут меня прорывает. Все старые обиды, годами копившиеся во мне, вырываются наружу. Его холодность, его цинизм, его безразличие ко всему, кроме денег и власти.

– Ты действительно не понимаешь? – кричу, срывая голос. – Дело не в деньгах! Дело в том, что ты уничтожаешь все вокруг! Ты губишь природу, людей, свою собственную душу!

Перехожу на личности, припоминая все его грехи. Он с самого начала думал лишь о деньгах, позабыл о людях, работающих на него, о природе, которую должен оберегать.

– Ты забыл о матери! – выпаливаю, зная, что это удар ниже пояса. – Ты предал все, что для нее было важно!

Лицо отца белеет от ярости. Диана продолжает молча наблюдать за нами, но в ее глазах мелькает непонятный отблеск.

– Ты кто такой, чтобы меня судить? – рычит отец. – Ты ешь мой хлеб, Мирон! Живешь на мои деньги! И не смей упоминать имя матери в своем грязном рту!

– Мне стыдно, что я твой сын!

Ссора перерастает в яростный крик. Обвинения становятся все более болезненными. Каждое слово – как удар ножом.

Наконец, отец, задыхаясь от гнева, указывает на дверь.

– Вон отсюда! – орет он. – Чтобы я тебя больше не видел!