Подхожу ближе, стараясь видеть экран, но не касаться её. Напряжение бьёт током, стоит мне оказаться с ней в радиусе метра.

Арина показывает результаты проб и исследований. Графики, цифры, какие-то мудрёные формулы, в которых я разбираюсь так себе.

— Пробы новые, — поясняет она, не поворачиваясь. — Сегодня взяла.

Я зависаю.

— Ты одна ездила на завод?

Она пожимает плечами.

— А что такого?

— Арин, да ты бесстрашная! Ты хоть понимаешь, чем рискуешь?

Резко оборачивается, смиряя меня сердитым взглядом.

— А с чего это тебя вдруг волнует моя безопасность? Не твоё дело.

Кровь вскипает. Упрямство этой девушки заводит меня с пол-оборота.

— Моё. Ты можешь сколько угодно брыкаться, но я тебя не отпущу. Даже не надейся.

В глазах напротив вспыхивает тень возмущения, но она тут же сменяется безразличием.

Нажимаю на иконку экрана своего телефона, показывая то, что прислал Костя.

— Вот, глянь на это.

Арина сосредотачивается, хмуря брови.

— Твой отец… замешан? — она произносит это сначала тихо, как бы не веря собственным глазам, а потом спешно оборачивается ко мне. В её глазах нет злорадства, лишь неподдельное изумление. — У тебя что, отец совсем без принципов? Или они у него такие… гибкие?

Смотрю в распахнутые, полные изумления глаза, на чуть приоткрытые от удивления губы, и вдруг уголки моих губ трогает дикая, невозможная ухмылка. Горькая, ироничная. Все это какой-то абсурд, который вдруг кажется нелепым и чудовищно смешным.

— Получается, что так, малышка, — выдавливаю я, с горьковатой нежностью глядя на неё.

Она вспыхивает, алая краска заливает её щёки и шею.

— Не называй меня так! — выпаливает, но в её голосе уже нет прежней ледяной силы, лишь смущение и растерянность.

Мы работаем ещё примерно полчаса, погрузившись в документы. Напряжение между нами не исчезает, но преобразуется во что-то заряженное, почти осязаемое. Ловлю её взгляд – мимолётный, испуганный, но такой манящий. Она тут же отводит глаза, а я слышу, как учащается её дыхание, когда наклоняюсь ближе, чтобы что-то показать на экране. В воздухе разливается едва уловимый аромат духов – лёгких, с деликатными нотками груши. Моя Арина, вся сотканная из ускользающих взглядов и нежных запахов.

Не выдерживаю. В какой-то момент, когда она протягивает руку к мышке, я перехватываю её пальцы своими. Она резко дёргается, пытаясь высвободиться, но я не отпускаю. Второй рукой обхватываю девушку за талию, притягиваю к себе и, прежде чем она успевает издать возмущённый крик, нахожу манящие губы своими.

Сначала девичье тело застывает, вся превратившись в камень. Губы сжаты, тело напряжено в сопротивлении. Но я не отступаю. Целую с той нежностью и отчаянностью, которые копил все недели в разлуке, говоря без слов всё то, что не мог выразить иначе. И я чувствую, как что-то обрывается внутри неё, словно лопается тонкая струна. Её губы дрожат, становятся мягкими, податливыми и отвечают мне трепетно, неуверенно, но отвечают. Рука ослабляет хватку, и Арина на мгновение прижимается ко мне, забывшись, отдавшись старой как мир памяти тел.

А потом она как ошпаренная отрывается, отталкивает меня с силой, которой я не ожидаю.

— Нет! — её голос дрожит. — Забудь. И не мечтай. Никогда больше не делай так.

Но мне всё уже ясно. Вижу запрокинутое лицо, растерянные, испуганные собственным порывом глаза, алые губы, только что ответившие мне. Мне этого достаточно. Мой путь к ней лежит через эту боль, через эти руины, но путь правильный. И я на нём.

— Ладно, — тихо говорю я, делая шаг назад и давая ей пространство. — Поедешь домой? Я подвезу.

— Нет, — она выпрямляется, снова собирая вокруг себя разбитое достоинство как мантию. — Я сама.

Резко разворачивается, выключает приборы, наводит порядок на рабочем месте, хватает свою сумку и, не оглядываясь, выходит из лаборантской, громко хлопнув дверью.

Не удерживаю и не срываюсь за девушкой. Подхожу к окну, выходящему на парковку. Через две минуты вижу, как стройная фигура выходит из здания и быстрым шагом направляется к остановке. Смотрю вслед, пока не скрывается из виду в вечерних сумерках.

И только тогда позволяю себе широко, по-волчьи улыбнуться. Впервые за долгое время я чувствую не тяжесть, а острое, стремительное предвкушение игры, которую я выиграю, чего бы мне это ни стоило.

Октябрьский вечер окутывает город промозглым туманом. Я кутаюсь в свою тонкую парку, тщетно пытаясь согреться. После встречи с Мироном внутри бушует ураган противоречий. Возбуждение смешивается с яростью, смущение – с негодованием.

На остановке безлюдно и неуютно. Фонарь нервно мигает, предупреждая об опасности. Объявление о временном переносе остановки на сто метров вперёд. Как раз на том участке, где нет ни навеса, ни скамейки. Натягиваю капюшон, отворачиваясь от пронизывающего ветра, но он пробирается в каждую щель. И тут же начинает накрапывать дождь. Сначала редкие, колючие капли, а вскоре – уверенный, холодный осенний ливень. Они как бисер хлещут по моим щекам, подгоняемые порывами ветра.Вдалеке слышится пьяный хохот, заставляющий сердце тревожно забиться. Несколько покачивающихся фигур приближаются к остановке. Отворачиваюсь, сильнее натягивая капюшон, пытаясь стать незаметной, раствориться в этом тумане. Запах перегара и грубые голоса заставляют невольно сжаться.

Вот же угораздило…

Надо было согласиться, когда Мирон предложил подвезти. С комфортом, в тёплой машине, прямо до дома. Но я испугалась. Не его – себя.

Испугалась, что в замкнутом пространстве автомобиля, под убаюкивающий аккомпанемент мотора и дворников, моя защита окончательно рассыплется. Что я скажу что-то лишнее, откроюсь слишком сильно. Или позволю… Или снова потянусь к нему, как мотылёк к огню. А он? Он, конечно, воспользуется моментом. Станет говорить самые сладкие слова, которые он умеет.

Внезапно яркий свет фар пронзает темноту. У самой обочины тормозит знакомый автомобиль. В освещенном подсветкой салоне, с панелью и аудиосистемой, лицо водителя кажется особенно резким и волевым.

Мирон.

– Арин, садись. Промокнешь же, – его голос звучит странно спокойно, совсем не как обычно.

– Не поеду с тобой! – выкрикиваю, но ветер уносит половину звука.

Он что-то бормочет себе под нос, резко включает аварийку, разливая оранжевый свет по мокрому асфальту. Дверь открывается, и он выходит. Дождь мгновенно серебрит его тёмные волосы, хлёсткие капли бьют в лицо, но он, никак не реагируя, делает несколько шагов ко мне.

– Мирон, отстань, я серьёзно!

Молча подходит, склоняется и вдруг подхватывает меня на руки, будто я ничего не вешу.

– Ты чего? Пусти! – визжу, от неожиданности теряя дар речи. Пытаюсь вырваться, бью кулачками по его плечам, но он держит меня крепко, как в стальных объятиях.

– Тише ты! – шипит, стараясь перекричать шум дождя. – Сейчас полицию вызовут за хулиганство. Будем потом объяснять, что к чему.

Это действует. Я притихаю, сгорая от стыда и злости. Пытаюсь успокоиться, глубоко дыша, чтобы унять колотящееся сердце. Градов усаживает меня на пассажирское сиденье, пристегивает ремень безопасности, как неразумного ребёнка, не обращая внимания на мои жалкие попытки высвободиться, захлопывает дверь. Через секунду уже сидит за рулём, мокрый, решительный в своей непредсказуемости. Запах кожи салона, дождя и парфюма, терпкий и знакомый, ударяет в голову, вызывая странный водоворот противоречивых чувств.

В салоне повисает угнетающая тишина, густая и липкая, как туман за окном. Сижу, отвернувшись к окну, скрестив руки на груди, пытаясь подавить бушующую внутри бурю. Тело предательски помнит каждое прикосновение, а коварное тепло распространяется по жилам вопреки всем приказам мозга ненавидеть.

– Ну и чего ты добился? – наконец не выдерживаю я, мой голос хриплый, будто от долгого молчания. – Похитил, силой в машину запихнул? Герой.