Звонит Даша.

– Арина, привет, – взволнованно говорит она. – Ты как?

– Нормально, – сухо отвечаю я. – Ты что-то хотела?

– Я… я просто хотела сказать… – Даша запинается. – После того как ты уехала, там такое началось…

– Что именно?

– Мирон… он подрался с этими… друзьями… уже бывшими, как я понимаю.

Меня бросает в холод.

– И что?

– Они там такой погром устроили. Мирон набил им морду. Сам весь побитый, помятый… – Даша замолкает. – Он ушёл следом за тобой. И был очень расстроен.

В горле у меня пересыхает. Мирон подрался? Он защищал меня? Или просто пытается загладить свою вину? Эта мысль вызывает противоречивые чувства. С одной стороны, мне больно оттого, что он так поступил со мной. С другой – просыпается удушенное сочувствие.

– Мне всё равно, – холодно отвечаю я. – Он мог бы подумать об этом раньше.

– Послушай, Арина, я думаю, он действительно любит тебя, – Даша пытается меня переубедить. – Он очень переживает.

– Не хочу ничего слышать о нём, – отрезаю я. – Всё. Пока.

Любит? После всего, что он сделал? После того как выставил меня на посмешище? Нет, я не верю ни единому его слову. Он просто пытается выкрутиться, спасти свою шкуру. Но где-то глубоко внутри затаилась маленькая искорка сомнения. Что, если Даша права? Что, если Мирон действительно любит меня? И ему сейчас больно? Мне даже немного жаль его, что его опять побили и он пострадал.

– Какого хрена? – бормочу я вслух. – Ты его жалеешь? Так, ему и надо. Получил по заслугам.

Я снова падаю на кровать, обхватив голову руками. В голове царит хаос. Всё смешалось: любовь, обида, злость, жалость. Не знаю, что чувствую на самом деле.

Воскресенье тянется мучительно долго. Я почти не выхожу из комнаты. Отказываюсь есть и разговаривать с родителями, когда они вечером возвращаются домой, отвечаю односложно. Единственным утешением является Денис. Он продолжает заботиться обо мне, приносить мне чай и сладости, предлагать свои игры и фильмы. Его поддержка помогает мне не сойти с ума.

Сутки тянутся бесконечно – с позднего вечера субботы до самого утра понедельника. В понедельник нужно идти на учёбу. С трудом оторвавшись от кровати, я смотрю в зеркало. Там я вижу измученное лицо с тёмными кругами под глазами. Нет, такой я не могу показаться в университете. Собрав остатки воли в кулак, я умываюсь холодной водой, делаю лёгкий макияж и надеваю свою любимую блузку. Я не позволю Мирону сломать меня. Переживу это. Стану сильнее. И, глубоко вдохнув, выхожу из дома, вступая в новый день.

Захожу в университет и сразу ощущаю на себе тяжесть чужих взглядов. Они прожигают кожу. В одних читается жалость, как немое напоминание о том самом пари. Другие скользят по спине, сопровождаемые шёпотом — обсуждают меня и пощёчину Градову. Снова и снова. Каждый взгляд, как удар под дых, каждый шёпот — едкая капля яда. Дышать нечем, будто в лёгких образовалась вакуумная пустота. Всё во мне кричит, что нужно бежать, спрятаться, раствориться в толпе, но я сжимаю волю в кулак, выпрямляю спину и иду вперёд, сквозь этот немой приговор.

На автомате пробираюсь по коридору к аудитории, где должна начаться лекция. Каждый мой шаг отдаётся гулким эхом в голове, привлекая ещё больше внимания.

В аудитории я сразу замечаю Настю. Подруга машет мне к свободному месту рядом. Я неохотно подхожу и опускаюсь на стул.

— Арина, привет, — тихо произносит она, и во взгляде у неё — одно сплошное сочувствие. — Как ты?

— Нормально, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и бесстрастно.

— Да брось, забей на всех, — Настя легко касается моей руки. — Поговорят и забудут. Всякое бывает. Может, не всё так плохо, как кажется?

Морщусь.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, я как бы… Многие заметили, что Град стал другим. С тех пор, как вы вместе, он стал более… настоящим. Возможно, он не хотел ничего дурного.

Волна возмущения накатывает на меня, затопляя разум.

— Не хотел?! Он выставил меня полной дурой! Спорил на меня, как на вещь!

— Понимаю, — Настя сжимает мою руку крепче, пытаясь утихомирить. — Но… может, он просто дурак? Импульсивный? Понимаешь, о чём я? Все мы ошибаемся.

— Нет, не понимаю! — резко выдёргиваю руку. — И слышать о нём не хочу! Хватит!

Я отворачиваюсь к доске, пытаюсь вникнуть в лекцию, но в голове навязчиво крутятся слова соседки: «Он стал другим… не хотел ничего плохого…» Неужели можно в это верить? Нет. Он предал меня и унизил. Любые оправдания здесь бессмысленны.

После пары я рвусь в лабораторию. Мне нужно записать результаты последних исследований по заброшенному объекту. Лишь бы занять себя делом, лишь бы не думать. Нервно листаю отчёты, стараясь вычеркнуть из головы образ Мирона. Но он преследует меня. Его улыбка, прикосновения, слова… Всё это оказывается ложью.

Собрав все материалы в дрожащие руки, я направляюсь на кафедру к профессору Иванову. Я решила просить о смене напарника. Работать с Градовым я больше не могу. Видеть его — нет сил.

— Арина, здравствуйте, — меня встречает Андрей Петрович.

Стараюсь казаться собранной.

— Здравствуйте, профессор. Я хотела показать результаты наших исследований по тому объекту.

Протягиваю ему папку. Он берёт её, не глядя на меня, и принимается внимательно листать.

— Да, работа проделана солидная, — наконец произносит он, и в его голосе нет ни капли энтузиазма. — Но вынужден сообщить неприятную новость. Наш проект закрывают. В наших услугах больше не нуждаются.

Воздух вышибает из лёгких.

— Как… закрывают? Почему?

— Решение вышестоящих инстанций. Подробностей я не знаю. Приказ сверху.

— Но это же абсурд! — вырывается у меня. Этот проект — едва ли не самое важное, что есть в моей жизни. — Там же серьёзные загрязнения! Строить там нельзя! Это опасно!

— Это уже не наша забота, — жёстко отрезает он, давая понять, что разговор окончен. — Вы сделали всё, что могли.

К горлу подкатывает ком, предательски выступают слёзы. Этот проект… Мой шанс, мой трамплин в науку. Перспективы, статьи, конференции… Всё рушится в одночасье.

— Но… что же мне теперь делать? — шепчу я, чувствуя себя потерянной и беспомощной.

— Искать другой проект, — пожимает плечами Иванов, даже не взглянув на меня. — Жизнь на этом не кончается.

Выхожу с кафедры, едва сдерживая слёзы. В висках пульсирует одно-единственное слово: «Закрыли». Иду по коридору, не видя ничего вокруг. Чувствую, как лопается мыльный пузырь моих надежд, и я падаю. Больно падаю.

Выбравшись во двор, я бреду к остановке, машинально пиная пожухлые жёлтые листья. Они шуршат под ногами, словно шепчут что-то утешительное, но ничто не может заглушить боль и обиду, разрывающие меня изнутри.

Мой взгляд скользит по мокрому асфальту, отражающему серую осеннюю пелену. И вдруг какая-то неведомая сила заставляет меня поднять голову. Наверное, судьба. Или злой рок.

Вижу Мирона.

Он стоит неподалеку, у входа в университетский парк. Один. И выглядит… неважно. На его лице – следы побоев, синяки и ссадины. Бледный, осунувшийся, и в его обычно насмешливом, уверенном взгляде читается растерянность и какая-то звериная, загнанная усталость. Его карие глаза, обычно такие лукавые и искрящиеся, сейчас смотрят на меня с такой неприкрытой болью, словно он сам только что пережил самое страшное крушение в своей жизни. Вглядывается в меня, будто пытаясь запечатлеть каждую черту. В его взгляде — целая гамма чувств: боль, вина, отчаяние… и что-то ещё, от чего мое сердце сжимается.