Катя чувствует, как внутри неё развёртывается бездна. Её щеки полыхают, ресницы вздрагивают в такт их животному танцу, а сердце колотится так же надрывно, как звуки стонов девушки. Она впервые в жизни ощущает это — дикое, лихорадочное возбуждение, которое скручивается внизу живота, завязываясь в тугой узел. Она не может отвести глаз от его влажной блестящей плоти, мерцающей в темноте при каждом выходе из женского тела, от того, как он уверенно и бесстыдно скользит, проникая до самого основания с неприличным звуком влажного шлепка.

В голове отличницы всё перемешалось — стыд, стыд за собственное подглядывание и это новое, обжигающее чувство, которое заставляет её коленки подкашиваться, а спину покрываться липкими испаринами пота. Сейчас она видит не просто гонщика, а тёмную порочную силу, которой ей, чистой и неопытной, хотелось подчиниться так же самозабвенно, как и этой девчонке, чувствовать его в себе, принять его так же глубоко и страдать от дикого экстаза, сгорая в его властных руках.

Каждый ритмичный удар его бедер отдается в её собственном теле глухой, тягучей пульсацией. Она наблюдает раскрыв рот, как он вколачивается в девчонку, не зная жалости, его ладонь раз за разом опускается на покрасневшую кожу, выбивая шлепки и мучительные стоны.

В этот момент в голове Кати что-то окончательно ломается. Она заливается краской, но уже не от стыда, а от обжигающего лихорадочного жара, от разливающейся тяжести в низу живота, от колючих мурашек на сосках.

— Ты так и будешь пялиться или присоединишься? — голос, раздавшийся из-под шлема, был низким, вибрирующим и пугающе чувственным. Кажется он даже не запыхался от скоростного ритма.

Эта короткая фраза прошивает Катю насквозь, как электрический разряд, обжигающая волна прокатилась от самых пальцев до корней волос. Её язык буквально прирос к небу, а сердце на мгновение перестает биться.

Девчонка под ним вздрагивает, стоны прерываются на полу вздохе. Она начинает испуганно оборачиваться в сторону миниатюрной тени. Но сама Катя не может пошевелить и пальцем, её ноги словно приросли к земле, намертво пригвожденные его голосом.

Штейн медленно, с ленивой грацией сытого хищника оборачивается. Он не отстраняется от своей партнерши, продолжая удерживать ее за бедра, прибывая в ней, но теперь его внимание устремлено на ту точку, где в полумраке тяжело дыша, стоит «серая мышка».

— Хочешь, малышка? — толкнувшись еще раз в партнёршу, зазывает оцепеневшую тень, смотря точно на новую молчаливую цель.

Не дождавшись ответа, он останавливается. На недовольном выдохе отстраняется от блондинки с той же пугающей небрежностью, с какой хищник оставляет недоеденную добычу. Одним отточенным жестом, он откидывает использованный презерватив, заправляет все еще напряженный член в денимную ткань джинс, издав раздраженное шипение.

— Свободна, — хлестко, через плечо бросает вспотевшей девчонке.

Блондинка, судорожно поправив одежду скрывается за противоположным углом. Штейн, не глядя ей вслед, цепляет с земли свою куртку, небрежно кидает на бак своего притихщего зверя. Вскинув головой он захлопывает визор, закрывая обзор на свои глаза, медленно сокращает расстояние, направляясь к остолбеневшей Кате.

Она не видит его глаз, но чувствует их каждой порой своей кожи. Этот взгляд не просто смотрит, он сканирует, проникает сквозь тонкую ткань корсета, прощупывает её страх и это новое, постыдное возбуждение. Он давит на неё своей массой, своей тишиной, своей запредельной самоуверенностью. Для него она диковинная штучка, хрупкий фарфор, случайно оказавшимся на свалке металлолома.

Он останавливается на расстоянии вытянутой руки, его шлем опускается на дрожащие ножки Кати, медленно скользит вверх опаляя невидимым взглядом, пока девушка прибывает в лихорадочном шоке.

Наступила минута звенящего оглушающего молчания. Он медленно, с расстановкой обводит её фигуру, от небрежного хвоста светлых натуральных волос, до острых коленок. С лёгкостью улавливает её вибрации страха смешанные с острым возбуждением и потаённым восторгом. Расширенные зрачки лазурного цвета сейчас утопают в океанской синеве, смотрят точно ему в глаза, густые ресницы трепещут, как крылья бабочки. Забавная, очаровательная, милая и такая правильная девочка, с вырывающимися желаниями. Ангельское личико с утонченными чертами лица — отмечает он.

Катя, приоткрыв губы, смотрит на матовый шлем, как кролик на удава. Весь мир, музыка в ангаре, крики байкеров, рев одиночных моторов — перестали существовать, под её бешено колотящееся сердце. Остались только бетон под ногами, холодный ветер и его пригвождающий взгляд, спрятанный за глянцевой завесой.

Это было их первое немое изучающее общение. Танец подчинения и доминирования, без единого слова, лишь их невидимые вибрации тел. Его горячего, напористого, еще не остывшего от секса и ее — дрожащего, оглушенного новыми ощущениями. В этой тишине он заявлял свои права на её страх и целомудрие. А она, сама того не осознавая, отдала свою волю.

— И что же потеряла такая маленькая мышка, в столько развратном месте? — голос из-под закрытого шлема вибрирует низким, дерзким рокотом, в котором отчетливая усмешка хищника, смакующего страх своей жертвы. Его голова склоняется к плечу, в ожидании ответа. — Любишь подглядывать, хулиганка? А Знаешь, что за это бывает? Плохих девочек наказывают, ремнём по попе. Хочешь почувствовать, как жжет кожа под моей рукой? — он сокращает дистанцию, упираясь ладонями в стену бетона по обе стороны от её головы, полностью запирая в свой капкан.

Катя почувствовала, как по спине пробежал холодный разряд от его слов. Этот неприкрытый цинизм и пугающая откровенность подействовали на неё, как пощечина. Оцепенение внезапно сменилось паническим ужасом. Осознание того, КТО перед ней и ЧТО он может с ней сделать прямо сейчас, в этой темноте ударило ей в голову.

— Ну же смелее, малышка, ты видела слишком много, смущаться поздно, — усмехнувшись, временному ступору девчонки, — аууу, ты здесь? Или твои мозги окончательно уплыли в мокрые трусики? — вибрирующий смех.

— Я..я...я. Простите, — шелестит охрипшим голоском, не смея и шелохнуться.

— За что? — в интонации сквозит ленивое превосходство. — И как твое имя, Снегурка? — склонившись, шлемом задевая холодный нос Кати. Лениво приподнимая руку, застывает в миллиметре от пульсирующей вены на шее, отмечая её бушующее волнение.

— Катя, — шепчет она, с трудом проталкивая имя сквозь спазм в горле, глядя в свои же, дикие глаза в глянцевом отражении визора.

В этот момент его осенило.

Он замер, и его издевательская ухмылка медленно исчезла. За годы гонок и ночного угара он научился читать женщин, как открытые книги, но именно эта страница была девственно чиста. Перед ним стояла не просто «серая мышка», перед ним стояла девственница.Его поразило это открытие. В мире, где всё продавалось и покупалось, где порок был валютой, он наткнулся на нечто нетронутое. Эта чистота сияла с её лазурных глазах ярче любого прожектора аэродрома. Она была, как первый снег на раскаленном асфальте.Изумление смешалось с тёмным, собственническим инстинктом. Он почувствовал себя первооткрывателем, перед которым распахнулись ворота в запретный рай. Мысль о том, что именно он станет тем, кто сорвёт этот цветок, кто первый увидит слёзы и услышит стоны, обожгла разум.

— Чеееерт, вот это дааа, — выдохнул он в пустоту шлема. Он поражен. Заинтригован. И окончательно, бесповоротно одержим идеей сделать её своей. Тихой. Послушной.

— Кааатяяя, — чувственно вытягивая согласные, смакуя её имя, дегустируя запретный плод. Он глубоко вдыхает приближаясь еще ближе, почти упираясь в девичью грудь, коленом аккуратно зажимает её ноги, намеренно успокаивая дрожь в юных коленках. — Тебе понравилось то, что ты видела? — до его обоняния долетел аромат, полевыми цветами, свежестью и что-то неумолимо сладкое, манящее, чарующее. Его глаза остановились на её пухлых губках, которые она непрерывно кусала. Уголки его губ приподнялись. Он уже предвкушает вкус её непокоренного тела.