— Как... а... вопрос с увольнением?

— Чьим? — удивляется он.

— Как, чьим? Моим! — говорю.

— Дорофеев! С чего мне тебя увольнять? — произносит гендир, — Ты — мужик дельный, работаешь, за дело общее болеешь, я ж вижу! Какими бы бабы красивыми ни были, а деньги главнее всегда.

Я наклоняюсь и тру ладонью лицо:

— Подожди! Но она говорила тебе обо мне? Она хоть что-то тебе говорила о нас с ней?

— Ну, — задумавшись, тянет Егорыч, — Я спрашивал, помню. Мол, слух такой ходит, что у вас с Борькой Дорофеевым были амуры. А она мне сказала, что всё это выдумки, что, мол, ты приставал к ней, она ни в какую. И всё про любовь заливала, что любит и предана, и только меня.

Сказав это, он усмехается:

— Я бы и рад в это верить! Но... Нужно смотреть правде в глаза. Лидка — красивая баба, ей деньги нужны. Ну, а чего не потешить достоинство?

Я чуть качаюсь, глядя перед собой. И вижу её лицо. Лидкино... Взмах ресниц, улыбку, томный взгляд.

— А у вас с ней, выходит, и правда, всё было? — уточняет Егорыч.

— И было, и есть, — говорю я, «и будет» — хотел бы добавить. Да только уже сомневаюсь такому исходу. Молчу.

— И...есть? — произносит гендир с недоверием, — Стой! Это как? Значит, вы с ней сейчас?

Я лишь молча киваю. Он опускает стакан на стол с таким грохотом, что я вздрагиваю.

— И когда же в последний раз... было? — интересуется сдержано.

Я опасаюсь ему отвечать. Кажется, это задело гендира? То, что мы с ней сейчас, а не в прошлом. То, что она одновременно с ним и со мной?

— На днях, — говорю тем не менее. И хочется сделать ему побольнее! Мне-то так больно, что сил нет терпеть...

— От, шельма! — бросает смешок. Мне совсем не до смеха. А он? Он смеётся. Ему всё равно.

Отсмеявшись, бросает:

— Постой-ка! Выходит, ты знал, что она спит со мной? И не брезговал даже?

Я сцепляю зубы, держу кулаки наготове. Не для того, чтоб ударить. А просто, держаться, держать...

— Я люблю её, — вырывается фраза.

Егорыч вздыхает:

— Сочувствую, Борь!

Опускаю в ладони лицо, закрываю глаза. Всё оказалось враньём! Всё, что она говорила. Каждое слово. И, очевидно, её признания в любви, тоже? А ведь я признавался ей искренне.

Понимаю, что болен! Что это — болезнь. Не любовь. Как там говорил мой чат-бот? Это наркотик, а близость с ней — доза. Та вещь, за которую душу продам...

— Ну, — хлопок по столу звучит так внезапно и резко, что я, испугавшись, вскидываю голову, гендир произносит, — Предлагаю её разыграть!

— Это как? — хмурю брови.

Пётр Егорыч, на лице которого застыло такое выражение, будто он фильм посмотрел и вдоволь натешился. Он достаёт телефон:

— А вот так! — поднимает вверх палец, наказывая мне молчать, а сам произносит спустя две секунды, — Аллё? Лидочка? Солнышко! Я уже тут. Как не сказал? Не сказал, разве? Ну, значит это сюрприз. Приезжай поскорее.

В мои планы сегодня совсем не входило тешить Егорыча. И что это ещё за «сюрпризы» такие? Нет, если он будет вот так приезжать, то я вновь попадусь. Как и с Борей! А значит, придётся завязывать с «мальчиком из доставки». Ну, или, не знаю... Искать другие варианты, где можно с ним встретиться? Не в его же машине, в конце-то концов? Я не девочка, чтобы вот так, где попало.

Домой еду с не очень весёлым настроем. Но расстраивать босса нельзя! Так что, уже перед дверью квартиры, почти что моей, «надеваю» улыбку. Прикинув в уме, сколько стоит такой романтический вечер, и что попросить... Может быть, новый смартфон? А чего мелочиться! Намекну на машину. Пока намекну, а там, пусть сам смотрит.

Входная не заперта, я захожу, разуваюсь, снимаю свой плащ, ставлю сумку на полку. Одежда Егорыча. Запах мужской. Непривычно вот так возвращаться домой, где сидит посторонний мужчина.

— Пётр Егорыч? — кричу.

Слышу из комнаты:

— Лида, я здесь!

Нахожу его сидящим на кресле. Переключает каналы. Находит какой-то, кладёт пульт на столик журнальный.

— Пётр Егорыч, а где же сюрприз? — уточняю я, соблазнительно встав в дверях.

— Так вот он! — разводит он руки, встаёт мне навстречу. И тянет ладонь, приглашая на танец. Там, в телевизоре, как раз начала играть какая-то медленная музыка.

Мы танцуем. И я упираюсь в него, не могу обхватить. Только руки на плечи кладу и, поддаюсь его темпу. Он неспешно кружит меня в танце, затем, развернув, прижимает спиной.

— Ммм, мне нравится, — тихо шепчу, откинув голову ему на плечо. И чувствуя, как его руки сжимаются на талии.

— А уж мне-то как нравится, душа моя, — шепчет на ушко. Шумно дышит... Мурашки по коже бегут! Может быть, этот вечер не будет таким уж противным?

— Вы пили? — шепчу я.

— Для храбрости, — произносит с улыбкой.

— Неужели боитесь меня? — я смеюсь.

— Не тебя, а себя, моя радость.

В полутьме нашей комнаты тени плывут по стене. Шторы колышутся ветром. И я не сразу замечаю, как от штор отделилась мужская фигура. И даже не верю тому, что я вижу! Только губами беззвучно шепчу:

— Боря?

А он просто стоит неподвижно и смотрит, как я прижимаюсь к гендиру спиной. Как тот, втянув в рот, посасывает моё ухо, как его руки уже у меня на груди...

На мне платье с запа хом. И одна рука Егорыча лезет в разрез. Я хватаю её:

— Прекратите! Постойте! Откуда... как...?

Но гендир продолжает тихонько «баюкать» меня под неспешную музыку. Словно желая затмить мою бдительность. И шепчет на ушко:

— Тшшшш!

Борис же стоит, словно призрак. Я думаю, мне это кажется. Жмурюсь. Опять открываю глаза. Только он не исчез.

— Нет, — отвергаю объятия гендира, — Пётр Егорыч, постойте!

Мне кажется... Это... мираж!

Он обнимает меня ещё крепче. И ладони сжимают сразу обе груди. Я впиваюсь ногтями в запястья.

— Не хулигань, врунья, — слышу смешливый голос директора, — А то хуже будет.

— Что... что происходит? — пугливо шепчу. Ощущаю, как вся трепещу и слабею.

Борис продолжает сверлить меня взглядом. Он хоть бы моргнул!

— Происходит расплата за ложь, — произносит гендир.

Я машу головой:

— Подождите! За что? Отпустите меня!

Тут Пётр Егорыч, оторвав, наконец, свой слюнявый рот от моей шеи, вопрошает в сторону Бори, стоящего, точно как столб:

— Что скажешь, Борис? Отпустить?

Тот молчит. Слышу выдох.

— Боря, — шепчу, — Боренька... Это не то... Это не то, что ты думаешь!

У меня за спиной генеральный смеётся:

— Нет, ну ты погляди на неё, Дорофеев? Она и сейчас отрицает. При нас отрицает! Ну, какова, ведьма, а? Нет, я думаю, надо её наказать по-мужски. Как ты думаешь?

С этими словами, он буквально в два счёта раскрыв ворот платья на мне, обнажает покрытую кружевом грудь. Я хватаю его за руки, стараюсь прикрыться. Но он не даёт! Как бы я ни пыталась, он рвёт на мне хрупкую ткань, отодвинув спасительный слой кружевного бюстгальтера. Выставляя ничем не прикрытые груди холодному взору Бориса.

Стыд так силён, что я отворачиваюсь! Уже потеряв всякую надежду что-то изменить. И понимая теперь, как же сильно попала. Между двумя жерновами! А на что я надеялась? Что ни один не узнает? А если б узнали, убили друг друга? Но они не убили! Из мужской солидарности. И теперь весь их гнев обращён на меня. И я чувствую это, по тому, как лишённые нежности пальцы гендира терзают соски. Приподняв мои груди в широких ладонях, он потрясает ими, обращаясь к Борису:

— Что? Нравится, Борь, а?

Тот только хмыкает. Он ненавидит меня? О, господи! Он ненавидит...

— Ну, прости меня, Боря, — шепчу, ощущая, как ноги слабеют.

— Громче! — командует шеф.

Я, всхлипнув, роняю:

— Прости меня, Борь!

Это странно, просить у него прощения, в то время, как мои груди ласкают руки другого мужчины, а шею кусает чужой ненасытный рот.

— Ну, что, Борь, простишь эту шлюху? — вставляет с усмешкой гендир.