— Я не замечал, как перестал слушать, когда ты рассказываешь про свой день. Как забывал, что ты ненавидишь, когда я перебиваю. Как перестал гладить тебя по спине, пока ты засыпаешь. Это не про подарки — это про то, что я перестал быть твоим человеком, Марин! А теперь я очнулся…

Её взгляд туманится из-за скопившихся слёз. Да, чёрт возьми! Да. У меня получилось…

Маринка вдыхает:

— Ты прав, ты забыл. И я тоже забыла. Мы оба во всём виноваты. И это не только твоя вина, Борь.

— Да, Марин! Нет! Вернее…, - я пытаюсь поймать её руку, но Маринка машет головой и отбирает ладонь.

— Слишком больно, прости, — вытирает слезу, что бежит по щеке, — Но со временем это пройдёт и уляжется.

— Значит, ты…, - затаиваю я дыхание, весь дрожу в предвкушении этого. Только бы ничего не испортить сейчас. Только бы не испортить! — Ты готова простить? Дать мне шанс?

— Я простила, Борис, — отвечает Маринка. Затем, помолчав, добавляет, — И ты меня тоже прости.

— Я? — удивляюсь, — За что? Мне не за что тебя прощать, Марин!

Но она улыбается грустно:

— За холодность, Борь. И за отстранённость от твоих проблем. За то, что не была достаточно чуткой с тобой, и лишала тебя должной ласки. За то, что перестала тебя целовать по утрам. И давно не брала тебя за руку. За то, что свела нашу жизнь к бытовухе, а всё романтичное, что в ней было, оставила в прошлом.

Она говорит, а сердце моё сжимается так, будто его кто-то взял в ладони и давит… Неужели сама? Или тоже у бота спросила? Так охота понять, она сейчас всё это сама, или нет?

— Марин, — говорю я, — Марин! Дай нам шанс, а? Я готов искупить, Марин! Ну, хочешь, я перед тобой на колени встану?

И я встаю перед ней на колени. Хотя бот не советовал мне. Я встаю! Опускаю на пол. И стою и смотрю на неё снизу вверх. А Маринка глядит на поднос, где осталась таблетка. Она её так и не выпила. Глупая! Ведь голова же, небось, так болит…

Дальше следует вздох, и Маринка опять улыбается. Только сквозь слёзы. Её рука тянется к моему лбу, и палец скользит по морщинке.

— Ты у меня очень красивый, Борь! И я благодарна судьбе, несмотря ни на что.

После этого трель телефона её прерывает. Но главных-то слов не звучало!

— Это значит, да? Марин! Это «да»? Я прощён?

Я иду за ней следом по коридору. Тогда как Маринка уже не со мной. Она берёт трубку. И, судя по тону, говорит по работе. Я жду.

В принципе, можно сделать вид, что ничего не случилось. Ну, сглупил! Лоханулся, как говорит Димка. Случается! Может быть, это маразм на подходе? Хотя, рановато. Альцгеймер, или как там его?

В принципе, можно решить, что и не было этого. Мы обсудили и сделали выводы. И этот разговор, эта встряска, возможно, они даже будут полезны обоим. Теперь мы оба поняли и осознали, в чём именно мы ошибались и где. Теперь я буду более заботливым и внимательным. И она будет более чуткой. И всё у нас будет ещё хорошо…

Маринка завершает беседу. Когда она отводит смартфон от лица, говорю:

— Ты только детям пока ничего не рассказывай, ладно? Просто, зачем им это знать? Я эту квартиру оставлю для Дашки с её женихом. Пусть она маловата, но для начала сгодится вполне…

Маринка вздыхает:

— Прости, Борь.

— За что? — уточняю.

— И Дашка, и Димка, они уже в курсе. Я в ближайшее время подам на развод. Если ты не станешь претендовать на эту квартиру, то можешь забрать себе ту. Мне она не нужна.

— Что… как? Ты сказала? Зачем? — чуть не падаю на пол, сажусь на танкетку.

Маринка стоит, словно столб. Такая решительность так контрастирует с тем, что я видел на кухне. И нет в её взгляде ни мягкости, ни глубины.

— Я прощу тебя, Борь. Однажды прощу. Но обратно уже не впущу никогда.

Она оставляет меня одного, а сама идёт в ванну. Наверно, опять делать маски и прочее… Я вспоминаю подарок, купленный мною по случаю. Он так и остался стоять в спальне, в нашем шкафу. Там духи! Когда мы были молоды, я накопил со стипендии. В те времена один флакончик стоил как две отцовских зарплаты. У отца не решился просить. А потом… Эти деньги украли. Подрезали сумку, карман. Я скорбел. Так скорбел! Я же так хотел сделать приятное ей, и купить те самые духи, какими пользовалась Барбара Брыльска.

И вот. Сегодня они сто ят в целом не меньше. Но мне по карману! Купил и принёс. Вот только подарить не успел. А теперь? А теперь слишком поздно…

На тумбочке в нашей прихожей ключи от квартиры, букетик колосьев и ручка, которой Маринка писала записочки, как бы чего не забыть. Я беру маленький белый квадратик бумаги, пишу на нём слово «Прости!». Добавляю: «Я буду бороться». И ещё одну фразу: «за нас».

Сую ногу в туфлю… Ощущаю какую-то сырость. Подношу туфлю к носу, а там… Явный запах кошачьей мочи!

— Ах, ты ж…, - цежу я сквозь зубы.

А виновница этого, кошка Маркиза, которая Бог весть, где была, и чёрт знает, когда умудрилась. Сидит, и без малейших признаков раскаяния, изучает меня своим пристальным взглядом.

Я вознамерилась снять деньги с карточки. Именно эта кредитная карта — его, и онлайн-банка нет. Так что перевести деньги с неё безналичным путём не получится. Нарядилась в простой повседневный лук. Футболка в стиле «Лана Дель Рей», чтобы грудь облегала, и чуть виден пупок. Благо, есть, что показывать! И джинсы широкие, но задница чтобы в обтяжку. Джинсовку поверх с утеплителем. Но нараспашку! Ибо прятать от взоров жаждущих всю эту прелесть — преступно.

Покидаю подъезд я при полном параде. На ногах современные кроссы, сумка кросс-боди с тугим ремешком. У подъезда толпится компания рослых парней. Среди них мой Демид. Я лёгким шагом миную расстояние между нами. Беседа стихает, и взгляды парней устремляются прямо на меня. А точнее, на грудь! Кажется, обе груди покраснели от пристальных взоров. Но мне не впервой. Наслаждаюсь избытком гормонов. Я уверена, каждый из них жаждет меня отыметь.

— Приветик! — бросаю я сыну и облокачиваюсь о его плечо, ничуть не смущаясь сыновьих друзей, — Дёмуш, там замок заедает, его бы смазать.

Слышу многозначительные шепотки в толпе друганов. Слово «смазать», конечно, вызывает у них ассоциации иного порядка. Ох, я уже вся горю от их взглядов! А ведь тот горячий доставщик пиццы примерно их ровесник. Ну, может лет на пять старше их. К слову, отправила запрос в службу поддержки. Ведь он «отработал» на славу…

Демид напрягается так, что я чувствую это. Качнувшись, ловлю на себе его взгляд. Губа его дёргается, как у пса, что готов укусить. Он хватает меня за рукав, тянет в сторону.

— Что? — возмущаюсь.

Вот же громила растёт! И снесёт, не заметишь…

— Чего ты рисуешься? — цедит сквозь зубы.

— В смысле, рисуюсь? — меняюсь в лице.

— В прямом, — шепчет сын, — Нарядилась, как…

Он пыхтит и смеряет меня грозным взглядом. Позади слышу шепот и смех. Вероятно, что парни сочли меня девушкой Дёмы? Ну и пусть! Разве не лестно?

— Иди куда шла, поняла, — рычит он.

— А чего такой грозный? — парирую я, — Не попутал?

— Ты ещё предъяви мне, ага, — отвечает сынок.

Вот так сыночка! Носила тебя девять месяцев, рожала часов десять, как минимум. Ночей не спала! Грудью кормила. А ты, скотина малолетняя, вот так со мной, да?

— А если сейчас за ухо оттаскаю? При всех, — тянусь к его уху. Правда, тянуться приходится долго. Демид успевает схватить за запястье. Так стиснуть, что больно!

— Попробуй только, — впивается взглядом. И мне становится не по себе. Неужели ударит? И охота попробовать. Даже очень охота проверить, что будет! Но он не даёт. Бросает меня с какой-то притворной брезгливостью и возвращается к своим парням.

Я, поразмыслив, словив на себе пару насмешливых взглядов, решаю, что делать…

Подойти к нему сзади и сказать что-нибудь, вроде:

— Не волнуйся, родной! У всех бывают провалы в постели,

Или:

— В следующий раз получится дольше, чем две минуты.