Она усмехается:

— Да откуда я знаю, о чём вы мечтаете?

Теперь уже я усмехаюсь:

— Нет, Маш, ты не поняла! Свой дом мечты. Тот, о котором мечтаешь сама. А плюс к нему, дерево и человека. Любые, на твой вкус и цвет.

— Ааа, — в глазах появляется искра. И я, пододвинув фломастеры к Маше, даю ей свободу, — Вперёд!

А, чтобы она не стеснялась, разворачиваю своё кресло в обратную сторону и любуюсь картиной на светлой стене. Моя мать рисовала! Есть такой вид досуга — «картины по номерам». Что-то, вроде раскраски, но только большой, и деталей там много и они очень мелкие. Я удивляюсь всегда, как у неё хватает терпения? И по итогу выходят шедевры. Хоть прямиком в Третьяковку!

На этой, к примеру, раскинулось поле. На фоне зелёной травы — полевые цветы. И, глядя на эту картину, я даже чувствую запах и шум ветерка, что колышет мои волосы. Подушечки пальцев касаются спелых колосьев. И так хорошо на душе...

— Я всё! — слышу сзади.

Маша, даже слегка зарумянилась, так сильно старалась. Листок лежит вниз «лицом». Я не спешу его перевернуть.

— И что это значит? Вы скажете? — требует юная художница.

— Да, конечно! Ведь это рисуночный тест. Который расскажет мне о твоих скрытых страхах, возможностях и потенциале.

Она улыбается чуть смущённо. Хорошая девочка! Стоит сказать Уварову. Уж если он близок с Козловским? Пускай объяснит, что деньгами не купишь любовь. Как ни пытайся. Хотя, о чём это я? Уваров и сам — далеко не пример.

Когда Маша уходит, так как звонок прозвенел. Я рискую взглянуть на рисунок. Всё, как я и думала. Это не дом, это — вилла! С бассейном, машиной и пальмами. Значит, не здесь? А на морском побережье. Этакий домик для Барби. Странно, что Кэна здесь нет.

Человек нарисован. И это — Козловская Маша. Так как ниже написано: «Я».

Я конечно затем проведу полноценный анализ. Но беглым взглядом могу оценить обстановку рисунка Козловской. Она одинока! И это факт. Огромный дом с одним панорамным окном — яркое тому подтверждение. Опять же, ни мамы, ни папы, ни даже подруг. Только сама Маша. В этом огромном доме, с бассейном, машиной, пристройкой? Судя по виду — гараж. Повествуют о её не спокойствии.

И равнодушие, с которым она выражается об инциденте, лишь показное. Увы! О том говорит максимально пушистая пальма, под которой стоит сама Маша. Ей неловко, обидно. Ей больно! И она ощущает себя виноватой. Правда, никак не желает признать.

Я решаю оставить рисунок, провести с ней беседу. Спросить, почему она изобразила себя именно так, во всех деталях? И что она ощущала при этом? Рисунки важнее слов. Особенно в этом нежном возрасте. Когда в слова не оформить то, что ты чувствуешь. Сама была такой, знаю!

После уроков я прошу Алису зайти ко мне. Она как всегда, холодна, но учтива. Нет, в ней агрессии нет. Как нет и превосходства, что свойственно Маше! Она словно камень. Холодный ручей. Монотонный, свободный, текучий.

— А у меня для тебя есть кое-что, — я достаю серьгу и кладу перед ней.

Наблюдаю, как лицо Алисы меняется. Как дрожат её ресницы, как ноздри трепещут. Она долго смотрит на украшение, а затем быстро хватает его, словно я могу передумать и снова забрать, и суёт в свой карман.

— Спасибо, — бросает.

— Пожалуйста, — отвечаю спокойно.

Вторая серёжка до сих пор у неё в ухе. Порватая мочка уже зажила. Но шрам останется, и прокалывать снова придётся. Я вздыхаю:

— Алис, порисуем?

Она хмурит брови:

— Зачем?

— Предлагаю рисуночный тест. Нарисуй мне дом, дерево и человека. Тех, которые ты представляешь. Которые нравятся тебе! Это может быть, что угодно. Рисуй то, что чувствуешь в данный момент.

Подвигаю листок и фломастеры. Алиса нехотя смотрит на них. Она неплохо рисует, я знаю! В нашей школе развивают творчество в детях. Уроки живописи после восьмого уходят в факультатив. И Алиса его посещает.

Я отворачиваюсь, как было и с Машей. И снова смотрю. Но уже не на картину. А в окно. За которым весна. Скоро зелень появится, птицы станут петь громче, птенцов заведут. А у нас с Дорофеевым полный абзац! И зачем я накинулась? Всё шло так хорошо и гладко. Ну, подписал бы он развод, а потом уже бей! Так нет же, приспичило. Словно чашка эта разбитая стала последней каплей. И чаша моего терпения переполнилась. Он как будто меня уронил! Уронил и разбил. Так сильно, что, как ни старайся, не склеить...

— Марина Дмитриевна, — обращается ко мне Алиса.

Обернувшись, я вижу рисунок. Она не стала его прятать. Это уже хорошо! Я смотрю на него, улыбаюсь. На нём виден дом с двумя окнами. Одноэтажный, такой, деревенский, простой. Рядом большая зелёная ёлка.

«Колючее дерево — признак человека, к которому трудно найти подход», — вспоминаю я интерпретацию. Людей двое, что странно! Ведь речь шла всего об одном.

— А кто это? — рискую спросить.

Алиса какое-то время молчит, а затем произносит:

— Я с мамой.

И я замечаю. И, правда! Один человечек поменьше, другой — покрупнее. И обе девочки. С волосами, но, правда, без лиц. А это — свидетельство сильной закрытости и нежелания контактировать с окружающим миром. Оно и понятно!

Ещё одна странность — наличие тени внизу. Абстрактное мышление у Алисы сильно развито. Чего нельзя сказать о Маше. Но в этой ситуации тени символизируют травмы. А их у Алисы в достатке. Особенно яркая тень у её матери.

Я застаю и ещё одного неожиданного участника нарисованной сценки. Собаку! У неё задран хвост, и язык висит на бок.

— У вас с мамой собака была? — вопрошаю как можно спокойнее.

Она отрицательно машет:

— Нет, не было. Но я бы хотела иметь.

— Понятно, — киваю, — А вот у меня в детстве был пёс. Его звали Дружок. Он как-то раз потерялся. Отец нашёл и привёл. Оказалось, что это вовсе не Дружок, а Подружка! В итоге Дружок наш вернулся, и они вместе с новой подружкой нарожали щенков.

Говоря это, я вспоминаю о папе. Интересно, что он сказал бы сейчас мне? Наверняка, нашёл бы какие-то слова, чтобы меня ободрить...

— Ничего себе, — вижу улыбку Алисы. Пожалуй, впервые за то время, что знаю её.

И меня посещает внезапная мысль. Я спешу донести её до Уварова, как только Алиса уходит домой. Я звоню ему.

— Да! — произносит он сам. Неужели? Он дал мне другой телефон. Не рабочий, как я понимаю. А личный. И я впервые звоню по нему.

— Руслан Рашидович? — уточняю.

— Да! — повторяет он хмуро.

— Это..., - спешу сообщить.

— Я знаю, кто это, — прерывает меня.

Откашлявшись, я говорю:

— Что ж! У меня появилась идея. Идея того, как ускорить процесс вашего сближения с дочерью.

— Я слушаю! — цедит он в трубку.

«Этот человек вообще когда-нибудь бывает добр?», — думаю я раздражённо.

— Купите дочери пса.

— Что? — уточняет.

— Собаку, — формулирую я, — Кажется, ей очень хочется. Этим вы снизите градус напряжённости между вами, а также поможете...

— Нет, это исключено! — произносит Уваров, — Никаких животных в моём доме.

— Вы не любите животных? — теряю настрой.

— Люблю! — говорит, — В зоопарке.

Я тяжко вздыхаю, попав ручкой в стакан у себя на столе:

— Очень зря. Рекомендую вам хорошенько подумать.

— Это всё? — интересуется он.

— Н-да, — отвечаю я коротко.

— Что ж, до свидания! — говорит он и отключает звонок.

Я подавляю зевок. Только что вернулся с работы. Дочери нет. Она сегодня во вторую смену. Точнее, уже отучилась. Но теперь ещё ходит на живопись. Я не против! Пусть только сменит гнев на милость. И... позабудет того пацана.

В той школе, где она училась при матери, был у неё некий парень. Старшеклассник уже! А Алиса вообще-то девятый ещё не окончила. Я увидел его, сразу понял, чего он стоит. Потасканный, дерзкий, суровый. Чем-то напомнил мне старшего брата. Тем хуже! Сейчас не то время, но подобный ему всегда найдёт, во что вляпаться. Он — не пара Алисе. У неё сейчас гормоны, первое чувство и прочая рябь на воде. Но это пройдёт. По себе сужу! Знаю. Нужно просто дать время улечься эмоциям. Так что... Я жду.