Вдруг, у него та же проблема? У них с Татьяной, конечно, срок давности ещё не истёк, и вроде страсть не должна утихнуть. Но ведь как это бывает, уж мне ли не знать? Она — вся в заботах о детях, о доме. А тебе так охота тепла…

«Чёрт, что я делаю», — думаю я. Ведь я же мечтаю о том, чтобы у сына в семье был раздрай, лишь бы только облегчить участь себе самому?

Выдыхаю. Сконцентрируйся на себе! Это ты накосячил. Но не опускай головы, не винись пред ним. Будь отцом, ты же старше.

«Я люблю твою мать, я готов ждать сколько угодно», — шепчу себе под нос.

Вижу Димкину Ладу. Он у нас — патриот! А вот я на Рендж Ровере езжу. И совсем не стыжусь! Всю молодость грезил, что буду водить внедорожник подобного типа.

Торможу и паркуюсь.

«Я крепче, чем кажется», — повторяю как мантру. Смогу… Я смогу!

Выхожу из машины, уверенной походкой направляюсь к сыну. Он подпирает капот, ноги скрещены. В руках у него сигарета. Но он не спешит подкурить.

Я становлюсь рядом с ним, тоже облокачиваюсь о капот его тачки. Вынимаю свои сигареты, достав зажигалку, сую.

Закурив, мы молчим. Я лихорадочно думаю, как бы начать разговор. Но сын начинает сам:

— Там в багажнике вещи. Твои. Забирай.

Сердце сжимается:

— Дим…, - начинаю.

Но он едкой ухмылкой меня прерывает:

— Пап, скажи, это как происходит?

— Что? — я смотрю на него, тяну дым внутрь себя.

— Ну, — смотрит он перед собой, — Сдвиг по фазе. Я просто думаю, вдруг это у нас семейное? К чему мне готовиться?

Я закрываю глаза, жмурюсь сильно:

— Слушай, я не оправдываюсь. Если хочешь, могу объяснить, почему так вышло, но не для того, чтобы себя выгородить.

Димка хмыкает:

— Ну, попытайся?

Его взгляд устремлён на меня. Я в мгновение ока понимаю, что слов нет. Что нет у меня никаких объяснений! И вся подготовка насмарку. В кармане сжимаю смартфон. Вот бы сейчас отойти на пару минут, напечатать вопрос и дождаться ответа. Что сказать ему? Как повести себя? Самое важное я не продумал…

— Я и сам не знаю, как вышло, — машу головой.

— Класс! — отзывается сын, — Супер объяснение вообще. Примерно как я, когда в детстве наделал в штаны, вот также матери говорил.

Я понимаю, насколько я жалок. И как теперь выйти из этого ступора? Чёрт…

— Не всему в жизни можно найти объяснение, — пытаюсь ответить.

— Ну, да, — отзывается Димка, — Проще всего так сказать.

— Я просто хочу, чтоб ты знал. Я люблю твою мать! И я очень хочу всё исправить, — изрекаю я главное.

— Исправить? — хмурится Димка, — Ты серьёзно?

Докурив, он швыряет бычок себе под ноги. Оттолкнувшись от капота, обходит машину вокруг. Открывает багажник.

— Вот! Твои вещи! Забирай! — швыряет он сумки прямо на асфальт.

— Дим, подожди, — я хватаю его за рукав, — Подожди, ну послушай…

Обернувшись ко мне, резко и преднамеренно, он пригвождает к багажнику. Мне даже приходится чуть накрениться, буквально упасть, чтобы не «выпасть в осадок» в прямом смысле слова. Мой сын надо мной нависает! Кулак занесён, пальцы левой руки плотно сжали мой ворот.

Я, ошалев от подобной картины, смотрю на кулак. На лицо. Оно перекошено злостью! Вот только глаза так заметно блестят, контрастируя болью несказанных слов с тем, что он собирается сделать.

Не противлюсь, готовый принять наказание. И даже пытаюсь подставиться. Бей!

Он не бьёт, отпускает. А я приземляюсь в багажник, попутно своим плащом вытирая с бочины всю грязь.

— Дим, я… Димка! — пытаюсь унять дрожь в голосе.

Сын зло отирает глаза рукавом. Будто слёзы — не то, что планировал… Я вспоминаю его мальцом. Как вот также стеснялся всегда проявлять свои чувства. Всегда скрывал их. Даже когда я ругал и отчитывал, стойко сносил. Я не бил никогда! Вот и он не ударил…

— Да пошёл ты! — огрызается он. Обходит машину, садится за руль. На попытки продолжить наш с ним разговор, отвечает отказом.

Он стартует так резво, что пыль вырывается облаком из-под колёс. Я смотрю, как она оседает на сумках. Те, словно баулы цыганские, жмутся друг к другу на грязном асфальте.

«Вот и поговорили», — мысленно хмыкаю я, и хватаюсь за первый, набитый вещами, баул.

Честно, мне эти шмотки вообще не нужны. Что хотела, я сразу взяла! Я просто хочу посмотреть в глаза Борюсику. В его бесстыжие глаза, которые он, наверняка, спрячет. Как ему живётся в одиночестве? Ведь, насколько я понимаю, он теперь кукует один в этой самой квартирке.

По такому случаю я выбрала платье в обтяг. Из тонкого трикотажа, под ним — ничего. Сверху надела косуху, на ногах — ботинки под стать. Макияж предусмотрительно сделала нюдовый, то есть, почти никакого. А синяк приукрасила! Он побледнел за последнее время. «Бодяга» неплохо справляется. Так что, я решила добавить красок. А то Борис подзабыл, вероятно, как он «душевно» со мной попрощался?

Я позвонила ему накануне. Так деловито сказала, что мне нужно вещи забрать.

— Приезжай, забирай, — бросил он, — Только вечером. Желательно до девяти.

Неужто, боится остаться со мною один на один в тёмной квартире? Боится, что я изнасилую? Или же сам опасается не сдержаться?

Трусики танга впиваются между моих ягодиц. Лифчиком пренебрегла, чтобы соски было видно. Разрез демонстрирует всю прелесть моих форм. Так что у таксиста, который забрал от подъезда, аж слюни свисают до самых колен.

Улыбаюсь ему в зеркальце заднего вида. Вынув карманное, я «поправляю» фингал. Водитель, его рассмотрев, изрекает:

— Поотрывал бы руки таким мудакам! Бить женщину — это последнее дело. Да к тому же… такую красивую, — на последней фразе он заметно смущается.

Угу, субъект — наш! Вот только зачем он нам сдался?

— И не говорите, — вздыхаю притворно, — Настоящих мужчин не осталось. Почти, — добавляю, тоже смутившись для вида и отведя волосы в сторону.

— Ну, я в целом, свободен, — усмехается он и заметно нервничает, — Ну, так, если что! То… могу подвезти.

«А мужские руки сильные держат руль…», — вспоминаются строчки из песни. А ведь руки у него, в самом деле, ничего. Сильные, чуть волосатые. Всё, как я люблю! Только вот часики стрёмные. Да и ногти обгрызены. Ладно уж, третий сорт, не брак!

— Ну, если вы телефончик дадите, то я бы могла позвонить, если что, — бортики куртки слегка разъезжаются, когда я беру телефончик из рук. Он заметил, сглотнул, побледнел. И, зуб даю, представил уже, как отымеет меня прямо здесь, на заднем сидении тачки. Интересно, а тачка его? Или взял напрокат?

Хотя, не об этом мне нужно сейчас думать. А о том, что Борису сказать! Потому напускаю драматизма. Зайдя в подъезд, уже в лифте, я увлажняю глаза «искусственной слезой». Платочек сжимаю в руке. Перед дверью его предстаю в полном образе.

Борис открывает не сразу. Наверное, мстит? Или просто сидит «на горшке»?

Когда вижу его, удивляюсь тому, как успел измениться. Помятый, заросший, уголки губ опущены вниз, а глаза смотрят так, словно жизнь уже кончилась.

Интересно… Он так сильно скорбит из-за меня? Или из-за жены? Сомневаюсь, что это разрыв с Мариной его так расстроил. Помнится, он, говоря о разводе, всегда добавлял, что ему всё равно. Лишь бы я была рядом! А жена, она уже своё получила. И дети выросли. А он имеет право на счастье. Ведь он ещё молод и полон сил. Ну, и прочая муть в том же духе…

— Здравствуй, — бросаю, вздохнув.

— Ммм, — отзывается Боря. Отходит, давая пройти. А, закрыв входную на ключ, произносит, — Собирайся. Даю тебе час.

Затем он, шаркая ногами по полу, уходит на кухню. Вот те здрасте! А для кого я готовила слёзную речь?

«Козлина», — рассержено думаю я, и решаю задумчиво, что бы такого устроить? В той единственной комнате, где мы любили друг друга, теперь царит полный бардак. В углу кучей свалены вещи Бориса. Тут же стоят чемоданы. Постель не заправлена, всюду бычки и стаканы.

«Стаканы», — беру я один. Но решаю сперва вынуть все свои вещи из шкафа.