Там заметная выпуклость. Боже! Я поднимаю глаза к потолку:

— Простите… Я…

— Тшшш, — вторая ладонь его гладит меня по волосам.

Он берёт полотенце в кулак, начиная меня вытирать. Сверху до низу. Я, как ребёнок, влекомая им, поднимаюсь, сажусь, а затем опускаюсь на коврик. Наконец, когда всё моё тело уже вытерто, и следы недавнего оргазма уничтожены, я порываюсь одеться.

— Моя королева позволит? Я сам принесу ей одежду, — произносит мой Мастер. Затем исчезает за шторой, приносит бельё, помогает надеть.

Я изучаю его. Он достаточно молод. Лет тридцать пять — тридцать восемь, на вид. И красив, по-мужски.

Он приносит мне блузу и брюки. Когда одежда на мне, я беру свою сумочку. И ощущаю какую-то смесь сожалению, слабости, радости, грусти…

Он берёт мою руку в свою и подносит к губам:

— Ты прекрасна, даже не сомневайся в этом никогда.

Чуть покачнувшись на носочках, я опускаюсь на пятки. Моя обувь осталась снаружи, у двери сей комнаты. Комнаты, где я только что кончила. Бурно, безумно, убийственно! Комнаты, где только что родилась…

Покидаю салон я с какой-то блаженной улыбкой. И лёгкость такая, что хочется взять и взлететь. Девчонок я нахожу через дорогу, в кафе. Они мне истошно машут! Так что не увидеть их невозможно.

— Ну, что? — хором требуют Маша с Ларисой.

У них на столе недоеденный «Цезарь», второе, лаваш и вино.

Я понимаю, что плачу, когда Машка бросает:

— О, господи! Марин! Он что… он тебя… изнасиловал?

Лариска, услышав такое, бледнеет:

— Я сейчас же пойду и устрою им там!

Я хватаю подругу за руку, мотнув головой.

— Девочки, — шепчу, так как голоса нет, — Девочки…

— Что? — пригибаются обе.

А я, отпустив себя, плача сквозь слёзы, шепчу им обеим:

— Спасибо за всё.

Я не оставил попыток вернуться в семью. По крайней мере, держу руку на пульсе. Ведь это — и мой дом! И я хочу появляться здесь на правах постояльца.

На сей раз не только я изъявляю желание. Уже на пороге, войдя, замечаю обувку. Сыно вья. Невесткина. Внучкина. Оставляю свою рядом с ними. Выдыхаю и думаю, как бы себя повести. Появиться с улыбкой? Или подавленным? Не хочу, чтоб жалели! Потому выбираю нейтральный вариант.

Сын стоит на балконе. Сквозь шторы я вижу его одинокую спину. Раньше вместе курили. Хоть мать, точнее, Маринка, никогда не одобряла подобных привычек! Сейчас она вместе с Татьяной сидит на диване и обсуждает сериал. Или что у них там на повестке?

Катюша, увидев меня, бросает Маркизу. Та, с облегчением выдохнув, ныряет в диванную щель.

— Дедуська пьисёл! Дедуська! — бежит ко мне наше чудо.

Ручонки такие махонькие, но цепкие. Пальчиками цепляется за ворот моего свитера и повисает на мне. Я, подхватив её снизу, качаю на руках. Уже и не выдержать, всё тяжелее и тяжелее становится! Но я изо всех сил стараюсь, чтобы ей было весело и смешно. А она смеётся и тычется носом в меня, как жучок…

Жена и невестка уже замолчали и смотрят с укором. Когда перевожу взгляд на них, то они продолжают смотреть осуждающе. «Чего, мол, явился?», — повествует их взгляд. А я не могу удержать едкий хмык. Мол: «Того! Это — мой дом. А вот это», — киваю на Катю, — «Моя внучка родная. И она любит деда. Смотрите, как она любит меня?».

Катюша щипает меня за брови:

— Дедуська, а где ты быв?

Я улыбаюсь со вздохом:

— Гулял, моя радость!

— Ага, — отзывается бабка, — Как мартовский кот. Не иначе!

Татьяна смеётся в кулак. Ну, давай! Выставляй дураком перед детьми. Даже злость берёт.

— Но сейчас зе не майт? — уточняет Катюша.

Она знает, так как каждый год 8 марта мы с Димкой дарим цветы нашим женщинам. Катеньке в том числе. Самой младшей, но самый красивый букет!

— Сейчас апрель, малыш, — говорю, — День дурака вот недавно был, — а сам кошусь на Марину.

Она усмехается, но не отводит глаза.

— А почему дуяка? — уточняет Катюша, продолжая сидеть у меня на руках.

— Ну, должны же они иметь свой собственный праздник? — смеюсь.

— Да, дойзны! — соглашается внучка.

— Вот и дедушка твой в этом году очень бурно отметил его, — изрекает бабуля.

— Вместе с бабушкой, Катенька, — сверю я Марину глазами.

Катюха, нахмурив малюсенькие бровки, произносит:

— А вы што, дуячки?

Татьяна так и валится со смеху. Гладит свекровь по плечу:

— Мам, пойду, чайник поставлю?

Проходя мимо меня, она бросает дочери:

— Катюнь, всё, слезай! А то дедушка старенький.

Издевается, значит? Женская солидарность, чтоб её…

— Не! — произносит Маринка, — Дедуля у нас молодой! И душой, и телом.

Я смотрю на неё, и мой взгляд говорит больше слов. Значит, теперь я в семье — нечто, вроде мишени? Все отметились? Ах, нет! Ещё же сын на подходе.

Собрав всю волю в кулак, выхожу покурить. Надо же как-то налаживать мост, что нечаянно рухнул?

Димка стоит, просто смотрит в окно. Покурил? Просто видеть не хочет! Я становлюсь рядом с ним. Достаю сигарету. Беру зажигалку. Профиль сына нахмуренный, очень суровый. Брови сдвинуты, как у меня. Рот поджат. Затянувшись впервые, я выдыхаю в форточку дым и молчу.

Под козырьком, прямо под нами, где окно упирается в стену, построили гнёздышко ласточки. Уж как Маринка переживала, когда мы стеклили балкон, что они улетят? Нам пришлось его сбросить, мешало. Но эти «строители» вновь прилетели. И теперь ежегодно весной зачинают детей. Любопытно, когда прилетят? Кажется, это в мае случается…

— Мать говорит, разводиться будете, — произносит сын жёстко.

Я сглатываю и опять совершаю затяжку:

— Сгоряча она, Дим. И я тоже. Бывает. Уляжется. Время нам дай.

Сын усмехается:

— Время!

Тот взгляд, что он мечет в мой адрес, исполнен и боли, и злобы. Я вспоминаю кулак, которым он накануне грозил. Неужели, ударил бы? Папку? По морде? Н-да, это бы точно разрушило мост окончательно. А так, надежда ещё теплится… Соберём по кирпичику, будет как новый.

— Дим, — говорю, — Я люблю твою мать. Ошибся, ну с кем не бывает?

— Со мной, — говорит.

«Доживи до моего возраста в браке, вырасти двух детей, да карьеру построй», — хочу я сказать ему, — «А вот потом уж посмотрим!». Да только язык не поворачивается такое произнести вслух. Ведь боюсь, вдруг и правда… случится?

— Дай-то бог, — выдыхаю, бросаю окурок в пепельницу, которой служит стеклянная баночка. Нужно закрыть, чтобы дым растворился, а не выходил. Что я и делаю.

На балкон выбегает невестка.

— Идёмте пить чай! — говорит.

Неужели, за стол пригласят? Я смотрю на неё вопросительно.

— Все идёмте, — добавляет она, — Моя мама вам торт испекла!

— В честь чего? — уточняю.

Татьяна в ответ пожимает плечами:

— Чтобы жизнь подсластить.

— Н-да, — отзываюсь. Охота спросить. А её папа-мама, они уже знают? Хотя, есть ли в том разница, знают они, или нет? Если Маринка захочет — узнают. А она, как я понял, желает весь мир известить.

На кухне Катюха уже извазюкалась в торте. Я опускаюсь на стул рядом с ней и беру её ручку.

— Это чьи пальчики грязные? — пытаюсь поймать.

Катюха хохочет и не даётся лизнуть ни один, оттого я весь в креме.

— Дедуська, дедуська, ну пеестань! — заливается смехом, когда щекочу.

Понимаю, как сильно соскучился. Не представляю себя без семьи, без неё. Никто не посмеет мне запретить с нею видеться! Никто. Ведь она — моя кровь, моя внучка. Она — часть меня. Оторвать, значит сделать больно не только мне, но и ей. Татьяна — мудрая женщина, она не станет использовать этих приёмов.

— А деда спортсмен у тебя! Он будет играть в баскетбол. Ты придёшь поболеть за дедулю? — вопрошаю у внучки. А если серьёзно, у всех.

Димка хмыкает. Таня вздыхает. Маринка глядит, изогнув одну бровь. Позже выскажет. Пусть! Скажет, что я манипулирую чувствами внучки? Это они мною манипулируют. А я лишь живу…