— Ну, ты и тварь, Дорофеев! — кривится она, — И за что я любила тебя?

Я, взбешённый отсутствием альтернативы, сую ногу в мокрый туфель. О, господи! Гадость какая… Теперь и туфли, и носки, придётся выбросить. И ехать так до самого дома. Благо, что на машине. А я к ней с душой! И с тортом. А она ко мне… Сука!

— А тебя…, - тычу пальцем в Маринку, прежде, чем выйти, — А тебя и вообще любить не за что!

Вот так. Пусть знает. Любила она… Идиотка.

Теперь я протоптала дорожку к Борюсику. В его халупу. Молчу о квартире. Скажу ему чуть позже. Мол, вот тебе! Мало того, что Егорыч присвоил меня, он ещё и квартиру присвоил. Для Борюсика будет удар. Так что нужно его подготовить.

Он сегодня не в духе. Смурной.

— Мне уйти? — говорю.

Он стоит, отвернувшись спиной на своей новой кухне. Тут, правда, неясно, где кухня, где зал. Просто огромная комната, отделённая ширмой зона готовки. Хотя, я уверена, Борька ест только готовую пищу. Максимум, может пельмени сварить.

Он с тяжким вздохом отводит взгляд от окна, где дождь размазал по стеклу птичий помёт.

— Как хочешь, — бросает.

Вот так, значит? Как хочешь…

— Прости, — говорю и иду в коридор. Там намеренно долго шуршу пакетом, достаю испеченный пирог. Сама ли я испекла его? Нет, конечно! Мне что, больше нечем заняться? Ну, так… Позаботилась. Заказала в «Домашней еде», с мясом, картошкой и луком.

Борька носом ведёт. Чует, гад! Я ставлю форму, накрытую фольгой, на стол.

— Ещё горячий, — шепчу драматично. А вот теперь можно и уходить.

Что я и делаю. Ссутулившись и поплотнее закутавшись в свой кардиган «аля-норка». Сегодня на мне макияж в стиле нюд. Серьги-протяжки и джинсы. Под кардиганом майка на голое тело. Чтобы, если решится меня отыметь, не возился с застёжкой. Борька застёжек не любит! Пыхтит и теряет настрой…

— Подожди! — слышу в спину. И замираю, не оборачиваясь к нему.

Слышу, как медленно он подходит. Как прижимается, чувствую. Как сжимает ладонями плечи. Потом шепчет в волосы:

— Запах… чужой…

Всхлипнув, я отвечаю:

— Прости. Не успела помыть голову после работы.

Да, уж! Привычка гендира держать мой затылок рукой, выйдет боком. А может напротив? Поможет внести разнообразие в нашу интимную жизнь.

Борька, насытившись запахом, тоже, подобно Егорычу, погружает ладонь в мои волосы, ведя ею снизу наверх. Сперва это нежно, и мне даже нравится! Но затем его пальцы в моих волосах начинают творить беззаконие. Жёстко вцепляются, с силой тянут назад, вынуждая прогнуться, и рвут на себя…

— Перестань! — прошу я, едва устояв на ногах.

— Что, не нравится? — рявкает, — Сссука!

И не дав мне опомниться, тянет за волосы вниз.

— На колени! — рычит. Он — не он…

Я встаю на колени, ведь выбора нет. И надеюсь, что хватка ослабнет. Куда там? Свободной рукой опускает штаны, дрочит член у меня перед носом, бьёт меня по щекам своим твёрдым уже, агрегатом…

— А его член побольше? — бросает сквозь зубы.

Упираюсь руками в его окаменевшие бёдра. Закрываю глаза:

— Перестань!

— Что, ссука, не нравится? — он склоняется ниже, — А ему сосать нравится, а?

И плюёт мне в лицо…

Поражённая, я исступлённо дышу, открываю глаза, вытираю слюну со щеки.

— Ты… с ума сошёл? Боря!

— Соси! — он как будто не слышит меня, и суёт свой член в рот через силу. Я пытаюсь расслабиться, взять… Только слёзы текут, от обиды и боли.

По мере того, как сосу, рука его расслабляется, и зажим в волосах ослабевает. Я с облегчением чувствую это, прекратив упираться руками и просто делая то, что могу и умею. Как будто ничего и не случилось! Как будто это — обычный наш секс.

Он надсадно хрипит, подаётся вперёд с каждым хрипом. И член его входит в мой рот с каждым новым толчком, всё мощнее, всё глубже. Когда ударяется сперма, я молча глотаю её, не мычу, не пытаюсь его отстранить. Я покорно стою на коленях, с закрытыми глазами и содрогаюсь вместе с ним.

Кончив, Борис вынимает свой член, вытирает ладонью остатки, суёт обратно в штаны. Я дышу через рот, вытираю рукой разомлевшие губы. Не такого секса сегодня я ждала, совсем не такого! Ещё и побрилась, подмылась, одела трусы с ярким бантом… Для кого это всё? Для чего?

Он подходит к столу, словно хочет отведать пирог. Но вместо этого просто упирается в столешницу обеими руками. Ссутилился так, что лопатки торчат. Голову вниз опустил, как орёл над добычей.

Я молча встаю, чуть качнувшись на месте. Замечаю, что капелька спермы испачкала кофту. Вот, гад!

Ухожу в коридор. Вот теперь я и впрямь ухожу. Не позволю вот так с собой… Я же не шлюха!

Но когда обуваюсь, то чувствую сзади… его. Он неслышно подкрался, прижался всем телом! Стоит и молчит. Руки обвились вокруг меня, точно щупальца. А я не пытаюсь ответить взаимностью. Ложечка для обувания падает на пол. Кроссовок, который я так и не успела обуть, остаётся на коврике, возле двери.

— Не уходи, пожалуйста, Лида, — слышу его сдавленный голос у самого уха, — Прости меня, Лида! Прости…

— Мне было так… больно, — давлю из себя. Хотя не физически, в общем-то. Разве что только морально?

Он обнимает сильнее. И, повернув меня лицом к себе. И обхватив руками моё лицо. Являет какой-то иной антипод мне знакомого Бори. Не тот, что сейчас нависал надо мной, принуждая сосать. А другой! Преисполненный боли, раскаяния. И я сама поддаюсь, верю в это! Принимаю его поцелуи на влажных щеках, как и слово «прости».

Он берёт меня на руки, нежно и бережно.

— Моя девочка, милая, сладкая. Солнце моё, — шепчет, неся на диван.

Мы ложимся, но в этот раз нет, ни желания секса, ни похоти. Просто какая-то странная близость, потребность быть с ним и ловить его взгляд. Боря гладит меня по щеке. Той, недавно им жёстко оплеванной! Он гладит волосы, словно пытаясь загладить вину.

— Прости меня, Лидочка, — шепчет, на влажных губах застывает отчаяние.

Я тянусь к нему, пальцами трогаю щёки. Побрился, неужто? Порезался даже. И глажу и нежу малюсенький бурый порез…

Что это со мной? Странно! И слёзы из глаз в этот раз настоящие. Будто не всё равно! Словно это взаправду.

— Я люблю тебя, Лида, — произносит он шепотом.

И я, в этот раз абсолютно правдиво, без тени сомнения, тихо ему отвечаю:

— И я тебя тоже, люблю.

Уж не знаю, что сделал Уваров, и что именно он говорил? Но Козловская Маша в один из апрельских деньков отдала серьгу мне. Не Алисе! Я бы хотела, чтоб девочки помирились. Но знаю прекрасно, подругами они не станут. Не враждуют, уже хорошо.

— Ну, и зачем ты сделала это? — интересуюсь, держа в руках маленькую золотую серёжку с зелёным камушком. Судя по цвету, это — натуральный изумруд. Алисе должно быть к лицу, ведь она рыжая.

Козловская изучает свой маникюр. Это тот случай, когда у девочки-подростка ногти выглядят круче, чем у женщины-психолога. У Маши всё дорого! И маникюр, и косметика, и наряды. Всё со стилем, на вкусе. Вроде и просто, но дорого.

Я не завидую, нет! Наоборот, понимаю, что таится за ярким фасадом. Когда родители откупаются от неё дорогими подарками, взамен обычной любви.

— Вы что, не в курсе? Это она подожгла мои волосы! — кривится Маша. И кукольное личико её вмиг теряет свою красоту.

Я киваю:

— Я в курсе. И ты отомстила.

Козловская хмыкает.

— Я надеюсь, что это последняя ваша стычка с Алисой? — кладу я серьгу в верхний ящик стола.

Закатив глаза, Маша бросает:

— Если она не полезет, то я тоже не стану лезть.

— Хорошо, — соглашаюсь, — Ловлю на слове.

— Вы это ей скажите лучше! — бросает Козловская.

— Я и ей непременно скажу, — говорю, достаю чистый лист, — А сейчас, Маш, у меня для тебя есть задание.

— Чего ещё? — хмурится Маша.

Протянув ей листок, объясняю:

— Нарисуй для меня дом мечты.