— Аааа… это… это что? — решаю спросить.

Но Маринка, закрыв крышку ноута, резко встаёт:

— Борь! Тебе оно надо?

Она выбирает из кучки одежды трусы, надевает. Затем надевает верх от пижамы. Затем брюки натягивает. Хорошо! Лучше так. У меня нет желания видеть её обнажённой.

Серёжки она надевает уже возле зеркала. Стягивает светлые волосы в хвост на затылке.

— Ну, просто, любопытно, — смеюсь, — Ты тут голая сидишь у компьютера. Это типа… курсы какие-то что ли?

— Ага! — подтверждает она, — Курсы по личностному росту для женщин.

— А зачем? — пожимаю плечами, — У тебя же всё в норме, насколько я знаю?

— Серьёзно? — она замирает, внимательно глядя в глаза, — Вообще-то от меня недавно муж ушёл к молодой и красивой любовнице. И сказал, что я старая, а ещё что холодная, а ещё не любила его.

Я теряюсь от этих нападок внезапных. Даже голос пропал.

— Ну, не правда! Ведь я не ушёл. Вот он, я.

Взгляд Маринки скользит по мне, словно не веря:

— Да что ты?

— Да! — подтверждаю, — И я никогда не говорил такого! Что ты холодная, старая… Что там ещё?

— Не любила тебя! — добавляет она.

— Не любила? — обращаю её же слова в не предвзятый вопрос.

Но вместо ответа она пожимает плечами.

— Ты документы уже получил? — говорит.

Я иду за ней вслед:

— Какие документы?

Маринка не отвечает. Заметив цветы и коробочку с тортом, бросает:

— О, боже! Дорофеев, это ещё в честь чего?

— Ну…, - развожу я руками, — Просто так! Решил тебя порадовать.

— Ну, надо же! Мило с твоей стороны, — произносит Маринка. Берёт цветы в одну руку, торт — в другую и шествует гордо на кухню.

— Так какие документы, Марин? — возвращаюсь к вопросу.

Оказавшись на кухне, Маринка кладёт цветы и тортик на стол. Вынимает привычную вазу. Обычно всегда ставит букеты в неё.

— Чайник поставь, — говорит мне, — Чай будешь?

— Б-буду, — отвечаю рассеянно, вновь восклицаю, — Марин! Да какие документы-то, а? Договаривай!

Маринка, поставив цветы и расправив красивый бант, опоясывающий стебли, поворачивается ко мне, с непревзойдённым равнодушием. И говорит:

— На развод. Я решила всё официально оформить. Можно было онлайн, только я не умею, ты ж знаешь! Ты, если хочешь, то можешь зайти на этот сайт, как его… Госуслуги! Там, говорят, нужно какую-то форму заполнить. Ну, или дождись документов. Всего-то и надо, что их подписать.

Я стою, как в тумане смотрю на цветы. Я припёрся с букетом, с тортом. Чтобы что? Получить от ворот поворот?

— Какой развод, Марин? Да ты что? — непроизвольно роняю.

Маринка вздыхает:

— Такой, Борь! Такой. Ну, пожили, довольно. Детей вырастили, теперь нам с тобой в разные стороны. Тебе направо, а мне налево. Ой, нет! Наоборот, кажется? Тебе налево, а мне направо. Уж извини, — усмехается сказанным шуткам.

И опять… Ни слезинки, ни единого сбоя. Как робот, чес слово!

— Неужели я так безразличен тебе? — говорю, как обиженный школьник. И впрямь понимаю, что выгляжу именно так. Глупо, стыдно, смешно!

— Борис, — опирается Маринка спиной о наш кухонный ящик, — Ты мужчина всей моей жизни. Я никогда и никого не любила, ну, кроме тебя.

Это всё. Дальше она достаёт две большие чашки. На одной из них надпись «Мама», на другой «Папа». И забавные рожицы. Дети дарили нам с ней на какой-то из праздников.

— Ты какой будешь? Чёрный, зелёный? У меня и малиновый есть, — говорит.

У меня внутри закипает пожар. В противовес её хладнокровию! Неужели, даже сейчас она не может прикрикнуть, заплакать, или хотя бы топнуть ногой, наконец? Я пытаюсь взять себя в руки, но тщетно! Подхожу ближе к ней. Развернув к себе Маринку, хватаю её за плечи и смотрю ей в глаза.

— Ну, что? Это всё? Ты вот так… Ты… как… камень! — трясу я её.

Она делает вздох, мимолётно локтём подтолкнув одну чашку. Та падает на пол. И ровно по шву разбивается. И две половинки с пакетиком чая внутри остаются лежать на полу…

Сколько раз говорил, нужно было не плитку ложить на кухне, а ламинат. Ну, или хотя бы ковёр постелить! Да и вообще? Эти чашки, насколько я знаю, небьющиеся? Так какого же хрена?

Мои пальцы разжимаются. Маринка, присев, изучает урон. Это чашка — её. Надпись «мама» теперь разделилась на два равных слога: «ма» — «ма».

Взяв её в руки, Маринка вздыхает. Что у неё на лице, я не вижу. Но знаю, что там ничего… Пустота! Сейчас бросит чашку в мусорное ведро. Достанет другую. И станет, как делала до этого, наводить чай.

Но Маринка подносит к лицу, словно не верит тому, что чашка разбита.

— Ты что натворил? — произносит каким-то странным, совсем незнакомым мне голосом.

— Ч-что? — говорю я взволнованно.

— Ты-разбил-её, — словно сквозь сжатые зубы, бросает она.

— Я… Ну… Прости! Я ж не хотел, — я пытаюсь забрать два осколка из рук у жены. Но она не даёт. Словно зверь, зарычав и оскалившись.

— М-марин, ты чего? — отстраняюсь. Бес в неё вселился, что ли?

Взгляд безумный, рот перекошен, из груди вырываются вздохи, а зубы стучат…

— М-марин, — я прошу, — Успокойся! Мы новую купим, Марин?

Её кулачки, вонзившись в меня с такой силой, толкают. И я, опрокинувшись навзничь, лежу на полу. А Маринка, встав на ноги, взяв мою кружку, ещё уцелевшую, с надписью «папа» и рожицей спереди… Поднимает её над собой, изо всех сил бросает! И в этот раз та разбивается вдребезги. Не просто на две половинки. А вдребезги! Вся, целиком.

Мне приходится заслониться, чтобы осколки не угодили в лицо. Я пытаюсь её образумить:

— Марина! Марин!

Но Маринка совсем обезумела. Ваза, в которой цветы, перевёрнута с треском. Вода льётся на пол! Букет нежно-пепельных роз, крепко сжатый в руках, превращённый в дубинку. Она лупит меня им. И я, извернувшись, ползу прочь из кухни.

— Марин, прекрати! — продолжаю кричать. Но удары, один за другим, сыплются сзади. И лепестки осыпают меня, как в кино…

Наконец-то встав на ноги, я умудряюсь поймать то, что осталось теперь от букета.

— Аааай! — сделав это ору, так как на розах шипы, — Ты охренела совсем?! — я ору на неё.

— Убирайся, — сквозь зубы рычит.

Это не Маринка. Это какая-то ведьма. Это не моя жена, точно! Я не знаю эту женщину.

— Бешеная, — шепчу разъярённо, ища свою обувь.

На порог коридора выходит Маркиза. Садится и лижется, глядя с презрением. Или мне кажется, что её разного цвета глаза, излучают презрение? В этом доме уже всё не так. Всё чужое! Всего-то и стоило, раз уйти, чтобы правда всплыла. Я не нужен им всем. Нелюбим. Им плевать на меня! Всем плевать. Кроме Лиды…

Мне так охота сказать жене прямо сейчас, чей именно курс она слушала. Но я держусь из последнего! Не стоит. Не хочу, чтобы у Лидочки были проблемы.

— Дурная, — шиплю, разыскав свои туфли на полочке. Точнее, всего один туфель. Второй сброшен с полки и перевёрнут. Под ним… растекается лужа.

— Твою ж мать! — я бросаю туфлю с такой силой, что и вторая роняется следом за ней, — Какого хрена? — трясу я руками, — Вы… Я… Знаешь, что?

Маринка, поддев свою кошку за пузо, целует в висок:

— Молодец, моя девочка. Умница просто!

— Я, знаешь что…, - поднявшись, я роюсь по ящикам в поисках обуви. Не мог же я всю увезти? Нет, не мог! — Я…

Не найдя, оборачиваюсь к Маринке. Она стоит с таким видом загадочным. Точно! Она её спрятала просто. Намеренно спрятала. И кошку свою научила ссать в туфли мужские. Две суки! Две кошки поганые! Чтобы вас всех…

— А я не стану с тобой просто так разводиться! — парирую, — Ясно тебе? Это, — обвожу я пальцем прихожую, — И моя квартира тоже! Ты поняла? И я на неё ПРЕТЕНДУЮ!

Последнее слово я намеренно акцентирую, чтобы Маринка услышала. Не хочет она по-хорошему? Хочет развод? Так пускай и разводится! Только и я получу, всё, что мне полагается. Кстати, деньги на счёт поступили. Я продал квартиру. Теперь я отправлю их дочери. И этот факт тоже явлю всему миру. В суде! Там, где мы будем с ней расторгать наш брак.