Уваров, подняв подбородок, глядит на меня сверху вниз. С его ростом быть выше во всех отношениях просто. И взгляд снисходительный ровно стекает по мне от лица и до самого пола.

— Ну, — пожимает плечом, — Что ещё можно взять с вас в расплату?

Я застываю на месте. Не зная, оскорбиться мне прямо сейчас и уйти. Или спросить у него: «А какие варианты?». Моё самомнение тут же сжимается в маленький гулкий комок. Он ведь только что чуть ли не прямо сказал, что и взять-то с меня больше нечего. Оглядел, сделал вывод. Что я… никакая?

Нет, чисто гипотетически, если бы он предложил расплатиться иначе, я бы, конечно, не стала платить. Более того! Я бы ровно сейчас оскорбилась и плеснула ему в лицо остатки зелёного чая. Но так, прямым текстом… Мол, что с тебя взять?

Ощущаю себя хуже некуда. Старой. Никчёмной. Уродливой. Маленькой. Толстой. Всё сразу! И даже туника от модного бренда. И стильный браслет на руке, не способны спасти положение.

Вероятно, такие, как он, обращают внимание только на юных нимфеток? У которых ноги от ушей, а волосы, как лошадиная грива. Уж если мой Борис соизволил налево пойти, значит, и вправду, я так безобразна и очень стара.

— Всего доброго, — равнодушно бросает Уваров.

В ответ я киваю, молчу. Даже фраза, которую я повторяла, как мантру: «Ты прекрасна, не сомневайся в этом никогда», — теперь кажется просто притворством. Чего не скажешь за деньги? А бесплатно такое в свой адрес я не слышала очень давно.

Я уже почти перевёз все вещи, в том числе кое-какую мебель, на новое место. Снял студию. Небольшую, поближе к работе. Риелтор сказала, что покупатель нашёлся уже. Так быстро! А главное, вовремя. Маринка как раз подала на развод. Глядишь, деньги на счёт упадут, передумает?

Подъезжаю, паркуюсь. Мой джип здесь, наверное, самый крутой. Ну, хоть где-то я — самый! А вообще, у меня теперь нет лишних денег ему на парковку. Экономить решил. Буду копить, пока «завис в воздухе». По хорошему, мне бы вернуться к Маринке. Просто взять и приехать с вещами. Имею право, в конце-то концов! Но я пока жду. Жду удобного случая. Дам ей время одуматься. Просто хожу иногда…

У подъезда фигурка на лавочке. Дождь перестал. Пока я ехал, хлестал как чумной! И девушка держит открытым зонт. Видно, сидит тут давно? Я со спины узнаю её. Лида?

Обхожу. Точно, Лида! А что она делает здесь? Вид несчастный, промокший. Ноги в ботинках поджаты под лавочку, возле которой противная грязь.

— Как ты узнала мой адрес? — первое, что я решаю спросить.

Она пожимает плечами:

— Следила.

— Следила? — повторяю почти по слогам.

— Ну, — формулирует Лида, — На такси как-то раз за тобой увязалась. И увидела, как ты заходишь сюда.

— Ну, ты даёшь! — говорю, — И зачем?

Она игнорирует этот вопрос. Передёргивает плечами. Похожа сейчас на воробышка. Забавного, мокрого, но до безумия милого.

— Только вот квартиру не знаю, потому и сижу. А у вас тут народ какой-то злобный. Хоть бы кто домофонную дверь открыл.

— И давно тут сидишь? — ощущаю теперь, что она в моей власти.

Пришла извиняться? Конечно! Соскучилась, видимо? И в груди так приятно томится знакомое чувство. Моя. Ты — моя…

— Час примерно, — отвечает Лида. Заправляет за ухо влажную прядь.

Я машу головой удивлённо:

— Ну что ж, проходи! Покажу тебе, где я теперь обитаю.

Даю руку ей, помогая подняться, минуя большую и грязную лужу. Она закрывает свой зонт. В подъезде светло. Затхлый запах. Но лифт в рабочем состоянии. Правда, не чета тому, где я жил…

Наверх едем в молчании. Лида смотрит себе под ноги, кусает губу. Вид у неё виноватый, а я размышляю — простить, или нет?

Мы внутри. В моей новой квартире.

— Дорого стоит? — интересуется Лида.

— Сойдёт, — говорю, — Проходи. Я тебе чаю горячего сделаю. А не то заболеешь.

Лида, разувшись, проходит. Под плащиком свитер и юбочка в тон. И как она умудряется выглядеть так? Ведь что ни одень на неё, будет секси! Вроде и юбка простая, и свитер растянутый. Причёска взъерошена, макияжа ни капли. А чувство такое, что супермодель ожила. Что там супермодель? Клаудиа Шиффер и Синдия Кроуфорд ей и в подмётки не годятся.

«И эту женщину я имел», — сладкая мысль не даёт мне покоя. Ведь она сейчас здесь? Так, зачем?

Я молчу, позволяя ей собраться с мыслями. Пускай сама начинает! Мы уже достаточно ссорились с ней. Сколько можно? Делаю чай, бросив в чашку пакетик, залив кипятком. Ставлю её рядом с Лидой. Себе тоже делаю.

Сев напротив неё, говорю:

— Есть печенье, достать?

Она коротко машет:

— Не надо. Борь! Я хотела сказать кое-что очень важное.

Моё сердце колотится так, что приходится громко шуршать упаковкой от сахара, чтобы его заглушить. Вдруг, услышит?

«Неужели беременна», — теплится мысль. Хотя! Будь это так, это была бы катастрофа. Но отчего-то мне хочется, чтобы она залетела. Сказала: «Я буду рожать. Я хочу этого ребёнка, даже если ты против».

— Слушаю, — тихо кивнув, начинаю пить чай.

Лида не пьёт, только руки озябшие греет. Тонкие пальцы с аккуратными ноготками, обхватывают чашку, смыкаются спереди. Я отвожу жадный, жаждущий взгляд. Эти руки дарили такой несравнимый восторг… Ах, если бы только лишь мне!

— Я расскажу по-порядку, иначе ты не поймёшь, — говорит, начиная рассказывать, — Он приставал ко мне ещё тогда, когда я только пришла, в первый раз. Но я тогда умудрилась его отшить! Не знаю, как. Просто, видимо, он на другую переключился. А теперь вот… Не знала, что он до сих пор меня хочет. Я думала, это прошло! Столько времени минуло. Только вот… Он заподозрил, что мы, ты и я, были вместе. Людская молва, чтоб её! Говорит: «Если так, то я его к чёрту уволю». Я стала протестовать! Заверяла его, что ничего между нами и не было. Только, мол, флирт, и не более. Ну, а он говорит мне: «Раз так, то тогда ты моя, я сказал». А потом…

Лида плачет, прижав подбородок к груди. Я не вижу её больших глаз, так как пряди волос заслоняют лицо от меня. Она ставит чашку на стол. Вытирает глаза рукавом, продолжает:

— В общем. Он принудил меня! Угрожал, что иначе уволит тебя. И меня заодно. И не будет карьеры нигде, так как все предприятия будут знать правду.

— К-то? — заикаясь, шепчу я в ответ. Хотя знаю его. Но хочу, чтобы Лида сказала.

Она поднимает глаза:

— Пётр Егорыч.

Я смотрю в её влажные большие глаза, и не могу поверить. Ведь только что я и сам чуть не уверовал в это. Но я поверил, что Лида… сама.

— То есть, у вас уже… было?

Она закрывает глаза, словно тошно, сглотнув, отвечает:

— В первый раз он меня изнасиловал. А потом пригрозил. И теперь я должна…

— Подожди! — говорю, выставляя ладони, — Ты ничего не должна! Ты же можешь уволиться, Лид?

— Не могу, — шепчет она, мучительно глядя.

И безумство, тоска, нестерпимая нежность к ней, тянут меня, как магнитом. Я подхожу к ней вплотную. Но, отодвинув стул прочь, опускаюсь на пол, на колени. Беру её нежные щёки ладонями:

— Девочка моя, ну, что же ты наделала? Ну, зачем, а?

Она тихо плачет и дышит отрывисто, всхлипами:

— Я просто хотела… Я просто боялась, что он может тебе навредить. Он был так взбешён! Мне пришлось ему сказать, что я ничего к тебе не чувствую, Боренька. Что я любила его, потому и ушла.

— О, боже ты мой, — не могу я поверить.

Её влага течёт по моим тёплым пальцам. В голове суета! Как же быть?

— Ты не должна…, - стиснув челюсти в бессильной злобе, бросаю, — Ты не должна была, Лид!

— А что мне было делать? — накрывает она мои руки своими, — Просто сказать ему: «Да, это правда»? Да, я любила, люблю и, наверное, буду любить Дорофеева? А вы, Пётр Егорыч, идите к чертям?

Боль так сильна, что я просто мычу, утыкаюсь лбом в стол и страдаю. Лида, убрав мои руки со щёк, принимается их целовать:

— Ты прости меня, Боренька! Ты не верь, что говорят про меня. Я — плохая, такая плохая! Но я никого, никогда не любила так сильно…