Я кусаю губу, слёзы катятся вниз по щекам. Он, схватив за лицо, вынуждает меня повернуться.

— Когда просишь прощения, нужно смотреть в глаза, — шепчет на ухо.

Я открываю глаза. И хотя они полные слёз, но отчётливо вижу... Борис приближается! Медленно к нам подойдя, он глядит на меня сверху вниз.

— А теперь ещё раз и со смыслом, — приказывает мне на ухо голос гендира.

Я, словно под гипнозом, ловлю взгляд Бориса. Грудь дрожит от рыданий, соски напряглись. По шее стекают слезинки, а голос пропал. Но я всё же шепчу ему, глядя в глаза:

— Прости меня, Боря. Пожалуйста.

— Ну, как, Дорофеев, простишь? Или этого мало? — интересуется Пётр Егорыч у Бори.

Они совершают обмен взглядами, как будто о чём-то договорились ещё заранее, без меня. Я только хватаю ртом воздух, понятия не имея, что меня ждёт. Но ведь Боря не сделает мне больно? Ведь, не сделает?

Генеральный, чуток отойдя, произносит командным голосом:

— На колени вставай! Мы не верим тебе!

Я дрожу. И смотрю на него, а затем на Бориса. Оба они стоят с непроницаемыми лицами. Что происходит? Это неправда! Это какой-то нелепый розыгрыш. И дверь... Дверь так близко.

Поймав мой рассеянный взгляд, Пётр Егорыч бросает:

— От нас не сбежать, поняла? И не вздумай кричать, не поможет.

Я ощущаю, как колени сами подгибаются. И я опускаюсь в пушистый ковёр. Продолжая отчаянно всхлипывать и прикрывать руками голую грудь.

Теперь, стоя так, я ощущаю себя совсем крошечной. По сравнению с ними двумя. Боря ещё ничего. А гендир... Да он просто огромный!

— Борис, уступаю тебе пальму первенства, — говорит Пётр Егорыч и опускается в кресло.

Дорофеев подходит ко мне и становится так, как он делал обычно, когда собирался... О, нет! Я не стану. При нём. При гендире.

А потому, когда Боря, достав твёрдый член, предлагает мне сделать минет, я машу головой.

— А чего? — уточняет гендир, — Ведь могла же? Раздельно могла, а в присутствии, нет? Ты представь, что меня тут нет. Вы одни здесь с Борисом.

Боря молчит. Ну, скажи же хоть что-нибудь? Я умоляюще смотрю на него. Но взгляд его не сулит ничего хорошего. Он взбешён, крайне зол! Выражение глаз мне знакомо. Обхватив мой затылок, он подносит к моим губам член. Я закрываю глаза и беру его в рот... И с этого времени мир исчезает...

— Вот так, хорошо! Умница! Старайся получше. Искупай свою вину, шлёндра поганая! — слышу я голос гендира. Он как болельщик на трибунах, подбадривает меня. Если можно так сказать. И его оскорбления мне безразличны. Ведь нет оскорбления большего, чем стоять на коленях и делать минет прямо здесь, прямо так...

Приоткрыв один глаз, замечаю, что Пётр Егорыч тоже время даром не тратит. Он вынул свой член, распростёрся на кресле. Взгляд его мутный, неустанно следит за мной. Боря уже вошёл в раж! Потерялся в пространстве. Так обычно бывает с ним, если ему хорошо. Я-то знаю! Его член пульсирует у меня во рту, предвещая скорейшую разрядку. Он запрокинул голову, бёдра расслаблены. Толчки по инерции. Я позволяю ему жадно трахать свой рот.

А когда он кончает, глотаю. Как и всегда. Опадаю на пол, продолжаю сидеть, приходя в себя медленно.

— Чего застыла? А ну ползи сюда! Теперь моя очередь! — слышу.

И не верю своим ушам. Борис, спрятав член, опускается на диван, прямо напротив меня. И кивает.

А голос, тот голос, что звал, принадлежит не ему, а Егорычу. Я смотрю на гендира, затем на него.

И впервые Борис говорит мне за всё это время:

— Давай! Обслужи генерального, Лида.

Я машу головой:

— Я не буду! Отпустите меня, пожалуйста.

Вижу, как Боря воюет с собой. Как непросто ему! Но слова не помогут. Гендир произносит:

— Борис! Одно слово, и я её отпущу. Ну, так что? Отпустить, или оттрахать по-полной?

Я забываю о том, что сижу полуголая, в ожидании глядя на Борю...

Он смотрит в глаза. В них такая же боль как тогда! Но уже нет любви, только горечь. И от этого горько и мне. И охота спросить: «Ты не любишь? Ты больше не любишь меня?».

— Оттрахать, — роняет он жёстко.

Я, озлобившись, решаю, что это — конец. И бросаю ему вызов! Вновь встаю на колени. Берусь расшнуровывать платье, глядя Дорофееву прямо в глаза. Он хочет увидеть? Окей! Он получит желаемое. Сегодня он увидит всё! И жизнь его переменится...

— Тааак, — потирает ладони Пётр Егорыч, — А вот это мне уже нравится. Кажется, наша искорка зажглась, а, Борь?

Сбросив платье, оставшись в чулках и белье, я ползу к генеральному. Мускул у Бори на лице дёргается, я вижу, как он напряжён. Ну, же, давай! Останови меня, пока это возможно. Забери меня себе! Скажи, что ты не допустишь. Но он продолжает молчать. Только кулаки на коленях сжимаются.

Он смотрит, а я, оказавшись у ног генерального, принимаюсь за дело. Знакомое дело. Сосу его член. С наслаждением сосу! И постанываю. Чтобы Борис чётко слышал, как мне это нравится.

В какой-то момент генеральный меня отстраняет:

— Хочу твою кису! Садись на меня!

Я, вытерев рот, оборачиваюсь на Борю. Он не ушёл! Он застыл. В нетерпении. Он окаменел, он буквально прирос к этому дивану.

— Борь, ты как? Ты не против? — тяжело дыша, уточняет гендир.

Да разве он может быть против? Извращенец вонючий! Скотина! Урод!

Не дожидаясь согласия Бори, я сажусь на гендира, беру рукой член и вставляю в себя. Выгибаюсь. Он стонет. Берёт мою талию. И начинает возить на себе.

В какой-то момент ощущаю касание... Спины касаются руки! Обернувшись, я вижу, что диван пустой, а Боря стоит позади. Он молча, ни слова не говоря, нагибает меня. Я ложусь Егорычу на грудь, продолжая сжимать его член. Ощущаю, как Боря, нащупав соседний проход, увлажняет его.

— Что... ты делаешь?

— А что он там делает? Борь! — произносит гендир, чуть меня отодвинув.

— Пётр Егорыч, позволите к вам присоседиться? — слышу Борисово. Голос с издёвкой, пронизанный холодом, желчью и похотью, тон.

Гендир трепыхается со смеху:

— Борь, ну конечно! В чём речь?

— Нет, — шепчу я, пытаясь соскользнуть. Но не тут-то было! Гендир держит крепко. За бёдра, за талию, прижимает меня к своей потной груди. Утыкаюсь в неё, ощущая, как член Дорофеева движется внутрь, заполняя меня целиком. В этот момент, когда он весь внутри, я восторженно ахаю! Кажется, даже у гендира привстал от такого «соседства». Теперь они оба внутри! Оба движутся, стонут, рычат, крепко держат.

— О, господи, — тихо шепчу, расслабляясь в руках у мужчин, превращаясь в безвольную тряпочку.

— Ох, ребятки! — кряхтит генеральный.

— Ммммм, — сзади стонет Борис.

— Мальчики, господи, мальчики, — пребывая в каком-то гипнозе, шепчу.

Я ещё никогда и ни с кем... И ни разу! Вот так. Но какой же немыслимый кайф.

— Я люблю вас, обоих, — роняю в прострации, — Делайте со мной, что хотите!

Потом всё теряется, всё смешивается. Где, чьи руки, уже не пойму! Где, чьи губы, и члены? И я, потрясённая этим, ловлю на себе их шлепки и надсадные крики. Соседи услышат? И ладно! Пускай весь мир слышит, как мне сейчас хорошо...

Когда всё кончается, кажется, вечность прошла! У меня всё горит и трепещет. Мне кажется, тело моё было создано именно для этого. Я вот к этому шла всю свою жизнь.

— Такой оргазм, такой..., - не могу договорить. И просто лежу без сил у Петра Егорыча на груди. Он опал, он расслабился. Руки раскинуты в стороны.

Борька уже вынул член и сел рядом на пол, возле кресла.

— Ну, ты как? — хрипит он.

Я усмехаюсь, открыв один глаз:

— Тебя это волнует? Серьёзно? Я уж думала, тебе наплевать на меня.

Он прижимает затылок к обитой бархатом лутке:

— Сука ты, Лидка! Убил бы.

— Убей, — говорю и тянусь к нему, чтобы взлохматить короткие волосы.

В какой-то момент, когда разум опять возвращает на землю, я понимаю, что что-то не так...

— Пётр Егорыч? — бросаю гендиру. Поднявшись с него, вижу взгляд...

— Господи, Борь! — отстраняюсь и падаю на пол. Ползу назад, к креслу и начинаю его тормошить.