Княгиня Урусова соблюла приличия и не упомянула койку, в которую нырнул с разбега Потёмкин. Хотя её слова подразумевали смену в России официального фаворита.

Что ответить? Тётушка права – я действительно не искал покровительства, считая это ниже своего достоинства. Более того, меня охватывает обыкновенная брезгливость, когда я вижу Екатерину с её прихвостнями. И дело не в физической неприязни. Они все моральные уроды. Взять тех же фаворитов. Тебе нужна сексуальная игрушка? Не вижу проблем, содержи хоть десяток любовников. Однако зачем подпускать их к казне и управлению государством?

– Что вы предлагаете? Бросить всё? Свернуть заводы, закрыть газету, перестать встречаться с Павлом Петровичем? Притвориться, что меня нет? – спрашиваю, не скрывая усмешки.

– Для начала успокоиться, – твёрдо ответила княгиня. – Не прятаться, но и не лезть на рожон. Дай Екатерине время, дай ей отвлечься. Сейчас Пугачёв бунтует, война с турками только закончилась, в Европе неспокойно. К тому же у неё новый роман. На свадьбе будь почтителен, но ненавязчив. Императрица оценит. После Петербурга съезди в дальние вотчины, займись заводами, но не сиди в Москве. Если сможешь переступить через себя, то пошли Потёмкину подарок – хороший, щедрый, чтобы он оценил. У Гришки всегда недостаток средств. К тому же он судит людей по себе. То есть для него такой поступок – скорее правило, нежели исключение. Сейчас он вознёсся наверх, значит, придворные начнут расталкивать друг друга локтями, дабы добиться внимания фаворита.

Разумно. Я и не собирался выпендриваться. Наоборот, у меня готова целая линейка настоек и лимонадов для Екатерины. Пока это новинка, надо ею пользоваться. Плюс я заказал специальные бокалы для напитков из хрусталя, отделанные золотом. Думаю, правительнице они понравятся. А вот Потёмкину я ничего дарить не собираюсь. Как и пресмыкаться перед ним или придворной кликой.

– А если не поможет? – спрашиваю, глядя в глаза тётушки.

– Тогда, – голос княгини стал тише, будто она боялась быть подслушанной, – тебе придётся решать, что для тебя важнее: имя, земли, нажитое отцом и дедом. Или призрачная правда, ради которой всё началось. Надеюсь, до этого не дойдёт. Ты умный мальчик, Николя. Умей вовремя отступить, чтобы потом вернуться.

Я подошёл и поцеловал тётушкину руку. Она вздохнула, коснулась моей головы дрожащими пальцами.

– Прости, что лезу не в свои дела. Но кто ещё скажет тебе правду? Ты слишком резко начал, Коленька. А я хочу, чтобы ты жил долго и счастливо, – произнесла княгиня и вдруг горько усмехнулась: – Скорее всего, тебе придётся научиться молчать там, где хочется кричать. Но никто не мешает спокойно осуществлять задуманное. Пойми одно: они будут снисходительно смотреть на открытие школ и больниц, но не простят посягательства на крестьян. Это их законное право и возможность властвовать. Я вот умом понимаю, что предложенные Болотовым методы хозяйствования выгоднее. Однако боюсь это даже обсуждать. Нет, весной мы с управляющим решили попробовать и открыть две мануфактуры. Только молча и без огласки. Кто же позволит княгине брать крестьян в пайщики?

Мы некоторое время молчали, думая о своём. Не хочу спорить и расстраивать тётушку. А на пару лет можно уйти в подполье, переживу.

– И ещё одно, Николя, – произнесла Екатерина Борисовна, встав с кресла. – Подай знак Павлу Петровичу, чтобы он занялся чем‑то другим. Временно, конечно. Цесаревич ещё более порывист, нежели ты, когда речь идёт о его отце. Ведь возможные сложности повесят на тебя.

Княгиня Урусова ушла, а я продолжил пить чай, глядя на блики огня в камине. Тётушка права в главном: слишком резким получился старт. Наверное, из‑за молодых гормонов у меня отключается разум. Надо действительно отступить, чтобы потом сделать несколько шагов вперёд. Раз Екатерина Борисовна открытым текстом заявила, что меня попросту раздавят, значит, её в этом убедили. То есть намёк последовал с самого верха. Хорошо, мне есть чем заняться.

Лишь бы не сорваться. Чем больше я смотрю на происходящее в стране, тем сильнее негодую и не могу притушить эмоции. Начнём с того, что на троне сидит самозванка, к тому же иностранка. Для мировой истории это не редкость. Я про иноземное происхождение монарха. Только в России всё получилось через одно место.

Во главе государства оказалась совершенно неприспособленная мадам, использующая власть исключительно для развлечений и потакания собственному тщеславию. И самое страшное, что уже более десяти лет она живёт в кредит, куда толкнула и страну. Ранее Елизавета или сама Екатерина, будучи великой княжной, занимали деньги лично. Сейчас императрица хапает золото и как частное лицо, и используя служебное положение. Что абсолютно ненормально. И ведь я предложил вариант реформ, которые помогут стране разбогатеть. Соответственно, больше денег будет у правительницы. Пусть и не сразу. Только денег хочется здесь и сейчас. А после нас – хоть трава не расти.

Политические вопросы – не причина забросить личные дела. Не успел я утром позавтракать, как лакей доложил о приезде стряпчего. Это хорошая новость! Приказываю принести чай в кабинет и направляюсь туда сам.

Дмитрий Кублицкий вошёл в комнату с папкой, перетянутой сыромятным ремнём, и замер у порога. Я кивнул на кресло, и стряпчий – человек лет сорока, с лицом, которое трудно запомнить с первого раза, – аккуратно присел на самый край, положив папку на колени. Такую внешность должны оценить шпики и шпионы будущего. Человек не то чтобы незаметен, а скорее безлик. Посмотрел и забыл. Хотя всё портит взгляд – слишком умный, как бы банально это ни звучало.

Кстати, Алексей Демидов сдержал слово и провёл все предварительные переговоры, убедив важных сановников одобрить сделку. Стряпчий же занимался техническими деталями. Так сказать, смазывал бюрократические шестерёнки. Поэтому мне очень интересно послушать, как всё прошло.

– Рассказывай, Дмитрий Фёдорович, – я взял чашку с ароматным чаем. – Как наши дела с демидовским наследством?

Кублицкий промокнул лоб платком. В кабинете тепло, слуги натопили с утра пораньше, зная, что я буду работать с бумагами. Мне‑то в рубахе хорошо, а гость вынужден париться в застёгнутом на все пуговицы камзоле.

– Всё готово, ваше сиятельство. Документы оформлены, подписи собраны. Осталось только провести расчёт и вступить во владение.

Какая замечательная новость! Не скажу, что плохо спал после разговора с тётей, но он меня изрядно напряг.

– Рассказывай по порядку. Что в Берг‑коллегии?

Стряпчий достал из папки первую бумагу и положил её перед собой, хотя я знал, что он помнит каждую строчку наизусть.

– Берг‑коллегия, ваше сиятельство, оказалась… неподатливой. Статский советник Резанов дважды возвращал дело, требуя дополнительные справки о состоянии рудников. Пришлось обратиться к его секретарю, Петру Афанасьевичу. Человек он небогатый, четверо детей, жена больная. После второй встречи дело сдвинулось. Резанов подписал разрешение на переход прав ровно через три дня после того, как его секретарь получил… гм… возможность оплатить лечение супруги.

Я усмехнулся про себя. «Возможность оплатить лечение» – это пятьсот рублей, которые я выделил Кублицкому на этот случай. Стряпчий умел говорить красиво, но взятка – она и в Африке взятка. Ничего не меняется в этом мире.

– Сумму уточни, Дмитрий Фёдорович. В отчёте потом всё отразим, но сейчас хочу слышать цифры.

– По Берг‑коллегии вышло шестьсот рублей. Резанов ничего не брал, он человек принципиальный. Но его принципы, как выяснилось, заканчиваются ровно там, где начинается нерадивость подчинённых.

– Хорошо. Коммерц‑коллегия?

Стряпчий извлёк из папки вторую бумагу, глянул на неё и снова спрятал.

– С ними проще. Коллежский советник Закревский, который ведёт дела по промышленным концессиям, сам обратился ко мне. Узнав, кто покупатель, он изъявил желание… познакомиться поближе. Пришлось организовать ужин в трактире, подарить ему два английских пистоля, переданных вами для подобных случаев. Он остался доволен. Говорил, что давно хотел иметь хорошее оружие. Подпись поставили на следующий день. Коммерц‑коллегия обошлась в пистолеты и один ужин.