Я же приказал снайперам начать индивидуальную охоту, выбивая воинов в ярких халатах – тех, кто пытался командовать, размахивал саблей и держал бунчуки на длинных древках. Один за другим они оседали в сёдлах или падали под копыта.

Мне удалось достать воина, крутившегося в тылу на роскошном жеребце. Всадник был в парчовом халате и высокой шапке, отделанной мехом. Видно, не простой воин, а какой‑то бий или ближник хана. Не знаю, куда я попал, но кочевник мешком свалился на землю. Надо будет потом уточнить насчёт коня. Уж больно он красив. Может, ахалтекинец? У большей части степняков лошадки низкие и неказистые. Поэтому вороной красавец выделяется как «Мерседес» в окружении «Жигулей».

Потеряв не менее тридцати бойцов, командующий противником, наконец, начал думать мозгами, а не жопой. Атака захлебнулась, не дойдя до телег шагов сорок. Киргиз‑кайсаки откатились, оставив перед лагерем тела убитых и раненых. Люди лежали вперемежку с животными. Их мне было по‑настоящему жалко. Залитые кровью кони пытались встать, кто‑то хромал обратно, иные сломали ноги и плакали особенно жалобно. Жуткое зрелище! Аж кровь стынет в жилах, и холод пробирает до позвоночника.

Но командующий противника даже не думал отступать. Скорее всего, главный киргиз впал в боевой раж и решил уничтожить нас любой ценой. Он приказал всем кочевникам спешиться. Это было неожиданно и умно. Пеший степняк гораздо слабее конного, но зато цель стала меньше, и нас всё равно могут задавить численностью. А врагов ещё очень много! Прикрываясь складками местности, похватав сёдла убитых воинов и наскоро сбив несколько щитов, киргизы начали наступление, поливая русские позиции тучами стрел.

Они сыпались градом, с противным свистом. Стрелы втыкались в телеги, землю и натянутые попоны. Одна пробила рукав моему соседу, другая чиркнула по уху одного из слуг. Внизу люди прижимались к бортам, прятались под повозками.

Проведя разведку боем и убедившись, что залпы редки, киргизы ринулись на штурм всей ордой. Они бежали, пригибаясь, с саблями наголо, с диким визгом. Дикари думают нас так напугать? Это большая ошибка. Смертельная! Хотя надо признать, что когда на тебя лезет столь огромная толпа злобных степняков, одержимых желанием убивать, то можно дрогнуть.

Вдруг заработала артиллерия. Расчёты трёх замаскированных ветками единорогов ждали только команды. Дистанция была смешной для пушек – меньше ста шагов. Пушки оглушительно рявкнули, и наши позиции заволокло дымом.

На какой‑то момент мне показалось, что над полем повисла тишина. Только это ошибка. Я просто немного оглох от постоянной стрельбы и новых, более громких разрывов.

Три выстрела в упор пробили целые просеки в плотных рядах басурман. Картечь косила людей и лошадей, отрывала руки, сносила головы, превращала живую плоть в кровавое месиво. На месте атаки образовалась пустота, заваленная телами. Добавьте к этому жуткие крики, прибавившие перца этой апокалипсической картине.

Но даже после этого нападавшие не остановились. Те, кто шёл сзади, перепрыгивали через убитых и продолжали бежать к лагерю. Стрелы летели уже не прицельно, а сплошным облаком. Наши стрелки вынуждены были прятаться в укрытиях от этого натурального ливня. Смертельного. Хорошо, что мы подготовились к такой ситуации.

А ещё над полем раздался вой, похожий на крик зверя, попавшего в капкан. Враги поняли, что попали в ловушку, и выхода у них нет. Только наступать. Однако есть предел даже боевому безумию, когда человек уже перестал бояться. Правильно говорят старожилы: киргиз‑кайсаки оказались слабыми духом. Это вам не толпой нападать на беззащитные деревни или караваны. Здесь с ними воюют по науке. Пусть не подразделение регулярной армии, но мои бойцы во многом подготовлены даже лучше. Однако врагов всё ещё очень много.

Наиболее разумные и храбрые кочевники продолжили атаку, несмотря на новый ружейный залп. Таких оказалось немного – человек пятьдесят, не больше. Они бежали молча, перепрыгивая через убитых товарищей, закрываясь щитами из войлока, кожи и веток.

Им даже удалось достичь лагеря и вступить врукопашную с нашими бойцами. Несколько киргизов прорвались между телегами, рубя налево и направо. Один успел убить обозника, другой полоснул саблей по лицу молодого бойца. Кровь брызнула на доски повозок.

Однако нападавших быстро перестреляли из пистолетов. Я не экономил на количестве стволов. Каждому бойцу полагалось по два‑три пистолета на случай ближнего боя. Выстрелы производились в упор. Киргизы падали перед телегами или висли между ними, создавая живые лестницы, по которым пытались лезть их товарищи, добравшиеся до лагеря.

Остальных разорвала картечь, убили стрелки, или их тела повисли на предусмотрительно выставленных рогатках. Нападавшие нанизывались как куски мяса на вертел, продолжая дёргаться. Кровь текла по деревянным стоякам, пропитывая сухую землю.

Я продолжал стрелять и одновременно наблюдал за картиной боя. Первоначальная злость и ожидание битвы схлынули. Зато остался трезвый расчёт, когда ты понимаешь, что каждый убитый враг – это благо для твоей страны и народа. Поэтому никакие предательские мысли не сбивали моего боевого настроя. Сегодня надо уничтожить как можно больше киргиз‑кайсаков. Прочь милосердие и подобную чушь!

После второго оружейного залпа большая часть кочевников поддалась панике и побежала. Толпа, обуянная ужасом, создала заторы у узких проходов, калеча и затаптывая друг друга. Люди бросали оружие, скидывали халаты, чтобы легче бежать, продолжая давить товарищей. Лошади вставали на дыбы, сбрасывали седоков, топтали упавших. Над небольшой площадкой стоял жуткий шум.

Тут же бегущие степняки попали под выстрелы засадных пушек и стрелков. Вторая батарея, скрытая в кустарнике у поворота, ударила врагу во фланг. Картечь скосила ещё два десятка всадников, превратив проход в груду фарша.

Крики, визги, ржание раненых коней, столбы пыли и десятки мёртвых тел, по которым топтались живые. Именно в эту жуткую массу превратилась орда буквально через двадцать минут боя. То, что ещё недавно было грозной силой в пятьсот сабель, теперь копошилось в пыли, истекало кровью и выло от ужаса. При этом колоссальное превосходство в численности оставалось за противником. Мы вывели из строя едва пятую часть степняков. Это с виду поле боя напоминает мясорубку и полное превосходство русского отряда. Но надо признать, что отбились мы с трудом, ещё и оборонительная линия фактически разрушена.

Если у орды опытный командующий, то он способен перегруппировать свои силы и начать более грамотную осаду. Наш отряд ведь фактически окружён и прижат к реке. Мы сами лишили себя пространства для манёвра, сделав ставку на защиту и выбрав наиболее удобное место для лагеря.

Мне неизвестны мысли степного бея. Может, он и собирался провести перегруппировку сил. Но всё переменил следующий залп картечью в упор. Ещё и наши артиллеристы удачно выстрелили гранатами, разорвавшимися в самой гуще степняков.

Началось то, что военные учебники называют «потеря управления». Орда, ещё минуту назад казавшаяся грозной силой, пусть и дрогнувшая, рассыпалась на мечущихся одиночек. Каждый из воинов думал только о собственной шкуре. Кто‑то побежал к лошадям, иные просто рванули в степь пешком. Крики командиров тонули в общем вое и грохоте выстрелов, захлёбываясь в крови.

Огонь артиллерии и стрелков сделал своё дело. Кочевники превратились в перепуганное стадо, которое топтало своих же раненых, чтобы пробиться к спасительной пустоте. Лошади вставали на дыбы, сбрасывали седоков, и те падали под копыта обезумевшим сородичам. Пыль стояла такая, что ничего не было видно в трёх шагах.

Обезумевшие, с дикими глазами дикари гнали коней плетьми и криками, не оглядываясь на лагерь, от которого их отделяло уже с полверсты. Спешившиеся воины целыми группами неслись на юг, к броду. Думаю, вождь орды к вечеру восстановил бы порядок. Тем более что отряд из тридцати воинов сохранял хладнокровие, окружив всадника в ярком халате. Лидер степняков махал плёткой и что‑то орал. Жалко, что с моей позиции его не достать. Оставалось рассматривать происходящее и ждать развязки. И она наступила.