— ...поэтому, — подвела она итог, стоя рядом с Цезарем, который уже дремал, уперевшись головой ей в плечо, — если ты хоть каплю в нем не разбираешься, садиться на него — все равно что давать младенцу управлять твоим мерседесом на скорости двести. Ты его покалечишь. Или он тебя. Или вы друг друга. Понял?

Алик кивнул. Медленно, серьезно.

— Понял.

Она посмотрела на него, и ярость в ее глазах наконец уступила место усталому недоумению.

— И зачем тебе это все? Зачем этот цирк? Этот конь? Ты же в жизни на лошади не сидел.

Он глубоко вздохнул, глядя на Цезаря, а не на нее. Сказать правду? Быть собой?

— Хотел... чтобы было о чем поговорить. Кроме котов и законов. — Он помолчал. — И чтобы ты на меня так не смотрела.

— Как? — удивилась она.

— Как на павиана на помойке. — Он рискнул посмотреть на нее. — Получается, теперь ты на меня смотришь как на павиана в конюшне. Прогресс, да?

На ее лице снова появилось то выражение, которое он видел у себя на кухне — смесь изумления, раздражения и какой-то странной, почти нежной жалости.

— Боже мой, — выдохнула она. — Ты неисправим.

— Надеюсь, что нет, — честно сказал он.

Она покачала головой, погладила Цезаря по шее и повернулась к выходу.

— И что теперь с ним делать? — спросил Алик, кивая на коня.

— Учиться, — бросила она через плечо. — С понедельника. С шести утра. Без опозданий. Начнем с того, как правильно чистить лошадь. И, Альберт...

— Да? — он подскочил.

— Придешь в малиновом пиджаке — закопаю тебя в навозе. Придешь пьяный — тоже. Понял?

— Так точно, — сказал он, и его лицо расплылось в такой идиотской, счастливой улыбке, что Цезарь фыркнул и отошел от него подальше.

Она ушла. Алик остался один в конюшне с самым дорогим и бесполезным приобретением в своей жизни. Он подошел к Цезарю, посмотрел в его умные, темные глаза.

— Ну что, красавец, — тихо сказал он. — Слышал? С понедельника учиться будем. Ты уж меня не подведи. А то она нас обоих в навозе закопает.

Конь тряхнул гривой, будто соглашаясь. Алик осторожно, как ей и показывали, протянул руку и коснулся его шеи. Шкура была теплой, живой, бархатистой. Он стоял так несколько минут, слушая дыхание животного и тихий скрип балок над головой.

Он снова все испортил. Снова поступил как идиот. Купил живую душу, чтобы произвести впечатление. Но впервые его идиотский поступок привел его не к мусорному баку с розами и не к пустому ресторану. Он привел его сюда. К этому запаху, к этому тихому ржанию в денниках, к этому обещанию в шесть утра.

Он не купил себе путь к ее сердцу. Он купил себе билет в ее мир. И билет этот, как выяснилось, нужно было не предъявлять, а отрабатывать. Каждый день. С метлой и скребком в руках.

И самое невероятное было в том, что ему этого захотелось. Сильнее, чем купить очередной ночной клуб или пароход с электроникой.

Он вышел из конюшни на свежий воздух. Вечерело. Он достал телефон.

— Гриша.

— Шеф? Как конь? Все по зубам? — тут же ответил Гриша.

— Не совсем. Слушай сюда. Найди мне... — он запнулся, — книгу. Какую-нибудь. Про лошадей. Как за ними ухаживать. И... э... форму. Такую, чтобы не малиновую. Нормальную. Для верховой езды.

В трубке повисло долгое, ошарашенное молчание.

— Шеф... — наконец выдавил Гриша. — Ты в порядке? Может, доктора?

— Шесть утра, понедельник, конюшня «Аллюр», — отчеканил Алик. — Без опозданий. И без малинового. Понял?

— Так точно, — голос Гриши выражал полнейшую сдачу и принятие новой, безумной реальности.

Алик положил трубку и посмотрел на заходящее солнце. Оно окрашивало крыши конюшен в золотой цвет. В голове у него стучала одна-единственная мысль: «Черт возьми, а как же его чистить-то, этого Цезаря?»

Впервые его главной проблемой была не угроза конкурентов или невыплаченный долг, а необходимость к шести утра понедельника научиться правильно орудовать скребницей. И это было страшнее любой разборки. И... интереснее.

Воздух в его же собственном кабинете над «Хромым конем» внезапно стал для Алика чужим и душным. Он привык, что здесь пахнет властью, страхом и деньгами — терпкой, знакомой смесью, которая бодрила, как крепкий кофе. Теперь же он ощущал лишь запах старой пыли на стеллажах с часами, легкий аромат автомобильной химии, поднимающийся с мойки этажом ниже, и… чего-то затхлого. Затхлого и устаревшего, будто он зашел в музей своей же былой жизни.

На стеклянном столе, рядом с пачкой хрустящих евро, лежала потрепанная книга — «Мастер и Маргарита». Корешок был уже измят его неуклюжими пальцами. Он не просто ее читал — он продирался сквозь текст, как танк через заросли, хмурясь над непонятными метафорами и мысленно ругая Булгакова на чем свет стоит. «Кто этот кот? Почему он говорит? При чем тут Понтий Пилат?» — бушевал его внутренний монолог. Но он честно пытался. Потому что она обмолвилась вчера в конюшне, разговаривая с тренером: «Ну, прям как у Булгакова, только вместо кота — этот рыжий бандит Альберта». Алик ухватился за эту фразу как утопающий за соломинку. Общее культурное поле. Мостик.

Он уткнулся в книгу, водил пальцем по строчкам, шепча губами. «В час жаркого весеннего заката...» — бормотал он, чувствуя, как веки предательски слипаются. Внезапно его собственный голос, грубый и не в лад с поэтичностью текста, разбудил его. Он тряхнул головой, словно отгоняя муху, и снова принялся за чтение. В этот момент дверь в кабинет с грохотом распахнулась.

На пороге стояли трое. Его «деловые партнеры», а по совместительству — кореш из 90-х, Вадим, по кличке «Доктор» (потому что в свое время «лечил» проблемы монтировкой), толстый, вспотевший Семен, он же «Сёма-Питон», и вечно нервный, щуплый Лёха — «Бухгалтер». Они ввалились в кабинет без стука, как всегда, распространяя вокруг себя ауру одеколона, дорогого табака и непроветренного прошлого.

— Алик! Братан! — прогремел Доктор, разваливаясь на кожаном диване, который скрипнул под его весом. — Где пропадаешь, а? Мы тут по тебе соскучились! Дело есть, серьезное!

Алик медленно поднял глаза от книги. Его взгляд был мутным, отрешенным. Он еще был там, в Москве 30-х годов, на Патриарших прудах, и эти трое в своих кричащих пиджаках (изумрудный, золотой, ультрамариновый) казались ему пришельцами из какой-то другой, более грубой и глупой реальности.