Он взял трубку и набрал номер помощника. Тот ответил сразу.

— Шеф? — в его голосе была надежда. Он, наверное, уже знал о предложении.

— Слушай сюда. Никаких денег никому не переводить. Ни копейки. Понял?

В трубке повисло гробовое молчание.

— Шеф... но они же...

— Я сказал — нет! — голос Алика прозвучал твёрдо, без тени сомнения.

— Мы будем бороться. Чисто. По закону. Как учит Елена Сергеевна. И если придётся садиться... значит, так тому и быть.

Он положил трубку и посмотрел на Елену. Она смотрела на него, и слёзы текли по её лицу, но теперь это были слёзы облегчения и гордости.

— Глупый, упрямый, прекрасный человек, — прошептала она.

— Ты сама меня таким сделала, — он попытался улыбнуться, но получилось криво. — Значит, будем бороться. До конца.

— До конца, — кивнула она.

В этот момент дверь в комнату свиданий открылась, и вошёл конвоир.

— Время, Смирнова.

Она встала, собрала свои бумаги. На пороге обернулась.

— Альберт... я... я подала ещё одно ходатайство. О твоем переводе под домашний арест. В связи с твоим... сотрудничеством со следствием и состоянием здоровья. Шансы мизерные, но я попробую.

Она ушла. Алик остался сидеть. Решение было принято. Самый тяжёлый выбор в его жизни. Он выбрал не лёгкий путь к свободе, а трудный путь к себе. И к ней.

Вернувшись в камеру, он лёг на свою койку и смотрел в потолок. Страх никуда не делся. Но теперь он был другого свойства. Это был не страх тюрьмы, а страх не оправдать её доверия. Страх не выдержать и сломаться. Но вместе со страхом пришла и странная сила. Сила человека, который знает, за что он борется.

Через несколько дней произошло невероятное. Начальник СИЗО лично вызвал его и сообщил, что суд удовлетворил ходатайство защиты. Его переводят под домашний арест. Охрану и наблюдение обеспечивает частное охранное предприятие, оплаченное из его же средств — на это Елена нашла лазейку в законе.

Когда он, в сопровождении конвоя, вышел на улицу, его ослепило солнце. Он сделал глоток холодного зимнего воздуха, и ему показалось, что он никогда не дышал так полной грудью.

У ворот его ждала машина. И она. Она стояла, прислонившись к своему «Фольксвагену», и ждала. Он подошёл к ней. Они молча смотрели друг на друга.

— Ну что, — наконец сказала она, — готов к домашнему аресту? Условия спартанские: моя квартира, мои правила, и никаких тебе малиновых пиджаков.

— Самое страшное наказание, — он попытался шутить, но голос снова подвёл его.

Она открыла дверь пассажира.

— Поехали домой, Альберт.

Он сел в машину, и когда она тронулась, он посмотрел на неё. Она вела машину, и на её лице была та самая, редкая, спокойная улыбка. Он не купил свою свободу. Он заслужил её. И это была самая большая победа в его жизни. Победа над самим собой. И начало новой, пусть и самой сложной, главы его жизни. Главы, в которой он был просто человеком. Человеком, которого ждали дома.

Кабинет Елены в «Вердикт и Партнеры» теперь напоминал не рабочее место успешного юриста, а штаб-квартиру полевого командира в осажденной крепости. Стеллажи, некогда аккуратно заставленные юридическими кодексами, теперь были завалены папками с грифом «Уголовное дело №…». На столе, оттеснив дорогой компьютер, царила гигантская маркерная доска, испещренная стрелками, именами, датами и статьями УК. В воздухе витал запах крепкого кофе, бессонных ночей и белой горячки судебного процесса.

Алик, находясь под домашним арестом, был прикован к ее квартире электронным браслетом. Но его разум и воля были здесь, в этом кабинете, в каждой строчке, которую она изучала. Он сидел на подоконнике, единственном свободном месте, и смотрел, как она работает. Это был гипнотизирующий и одновременно душераздирающий спектакль.

Она могла часами сидеть неподвижно, уставившись в одну точку, а затем вдруг вскакивала, как ужаленная, и начинала лихорадочно что-то писать на доске, бормоча себе под нос: «Нет, стоп, момент передачи груза… а где акт приема-передачи? Его нет! Савельев его не приобщил к делу! Или приобщил? Гриша, проверь том 3, листы 145-150!»

Гриша, исполнявший роль курьера, секретаря и силового подспорья, пулей вылетал из кабинета и мчался в архив.

— Она совсем с катушек слетает? — как-то раз тихо спросил он Алика, пока Елена, наклонившись над столом, что-то яростно подчеркивала. — Третий день почти не спит. Только кофе пьет и эти бумаги жует.

— Она сражается, — просто ответил Алик, и в его голосе была безграничная гордость и щемящая боль. — И у нас нет права ее подвести.

Елена использовала все свое знание системы, все ее изъяны и бюрократические дыры. Она атаковала не по существу обвинения — там все было сшито крепко, хоть и белыми нитками. Она атаковала по процедуре. Она выискивала малейшие процессуальные нарушения, превращая дело следователя Савельева из громкого обвинения в образец следственной некомпетентности и предвзятости.

Однажды вечером, когда они втроем — она, Алик и Гриша — разбирали очередную папку, она издала странный, сдавленный звук, похожий на торжествующий рык.

— Нашла, — прошептала она, и ее глаза горели как у охотника, загнавшего зверя. — Смотрите.

Она ткнула пальцем в протокол допроса того самого портового чиновника, который якобы брал у Алика взятку.

— Здесь, в вопросах Савельева, есть наводка. Прямая. Он не спрашивает: «Брали ли вы деньги?» Он говорит: «Вы брали деньги у Крутова, не так ли? И он вам угрожал?» Это наводящий вопрос! Он недопустим! Весь последующий допрос, построенный на этом вопросе, можно ставить под сомнение! А без его показаний обвинение во взятке рассыпается!

Она схватила маркер и с силой зачеркнула на доске имя чиновника.

— Один свидетель — меньше.

Алик смотрел на нее, и ему казалось, что он влюбляется в нее заново с каждой такой победой. Она была гением. Хладнокровным, безжалостным тактиком, который бил врага его же оружием.

Но главная битва была впереди — в суде. Предварительные слушания стали для Алика новым видом пытки. Сидеть на скамье подсудимых и слушать, как тебя называют «организатором преступного сообщества», было унизительно. Но хуже всего было видеть, как Елена, его Елена, стояла там, в своей строгой адвокатском мантии, и парировала каждое слово прокурора.

Прокурор, немолодой, уставший мужчина, явно не горевший желанием вести это дело, но вынужденный подчиняться, говорил общими фразами: «…сплоченная группа лиц… четкое распределение ролей…».