Стоя у ее двери, он снова почувствовал приступ паники. Рука с тортом дрожала. Он глубоко вздохнул и нажал на кнопку звонка.

Прошла вечность. Наконец дверь открылась. Елена была в домашней одежде — простых спортивных штанах и футболке. Волосы были собраны в небрежный хвост. На лице не было ни косметики, ни привычной насмешливой маски. Она выглядела усталой и… обычной. От этого ему стало еще страшнее.

Увидев его, ее брови лишь чуть приподнялись в немом вопросе.

— Альберт? — произнесла она. — Вы заблудились? Портовый район в другой стороне города.

— Я… к вам, — брякнул он, протягивая вперед коробку с тортом, как щит. — Это… мне. В смысле, вам. В знак… извинения.

Она посмотрела на коробку, потом на его помятое, несчастное лицо.

— Вы извиняетесь за то, что купили самый клишированный торт в мире, или за что-то еще? — поинтересовалась она, не беря коробку.

— За то… на улице. Я… я не помог. Я должен был помочь, а я… — он замолчал, не в силах подобрать слова.

— Застыли как вкопанный и наблюдали за представлением? — помогла она ему. — Да, это было довольно забавно. Если бы не было так грустно.

Она вздохнула и отступила от двери.

— Ладно, заходите. Раз уж дошли до торта «Захер», значит, дело серьезное.

Он зашел в ее квартиру. Она была такой, какой он себе ее и представлял — чистой, минималистской, с книжными полками до потолка, несколькими дорогими, но простыми предметами мебели и полным отсутствием всякого хлама. Пахло кофе и чем-то свежим, как после дождя.

— Ставьте торт на кухню, — сказала она, направляясь к электрическому чайнику. — Будете чай?

— Да… нет… то есть, да, — растерялся Алик, неуклюже размещая коробку на столе.

Он стоял посреди ее кухни, чувствуя себя слоном в посудной лавке, и понимал, что настает его звездный час. Нужно было сказать заученное стихотворение. Сейчас или никогда.

— Елена Сергеевна, — начал он торжественно, выпрямляясь во весь свой рост. — Я хочу не просто извиниться. Я хочу объяснить… свои чувства. Они… они не такие, как все думают. Они… возвышенные.

Она повернулась к нему, скрестив руки на груди, с легким любопытством.

— Возвышенные? Прямо как ваш пиджак?

Он проигнорировал шпильку. Он должен был сделать это красиво. Он закрыл глаза, чтобы лучше вспомнить, и начал декламировать своим низким, хриплым голосом, совершенно не подходящим для поэзии:

— Я вас любил… любовь еще, быть может…

Он запнулся, забыв следующую строчку. В голове была пустота. Паника. Он вспомнил только общий смысл — что-то про «то робостью, то ревностью томим» и что он желает ей быть счастливой с другим.

— Я вас любил… — он снова начал, отчаянно пытаясь скомпоновать обрывки в голове, — а вы… не очень…

Он произнес это с такой трагической пафосностью, с таким надрывом, будто это была кульминация шекспировской трагедии, а не его собственное, скомканное изложение.

Воцарилась тишина. Алик боялся открыть глаза. Он понимал, что сказал полную чушь и все испортил.

И вдруг он услышал звук. Тихий, сдержанный. Он приоткрыл один глаз.

Елена… улыбалась. Не своей язвительной или холодной улыбкой, а самой что ни на есть настоящей, широкой, искренней улыбкой. От нее даже глаза немного сощурились. Она смотрела на него, и в ее взгляде было не презрение, а какое-то странное, почти нежное недоумение.

— Боже мой, — выдохнула она, все еще улыбаясь. — «Я вас любил, а вы не очень»? Это новый перевод Пушкина? Или ваша собственная редакция? Должна сказать, куда более честная, чем оригинал.

Она рассмеялась. Негромко, но именно рассмеялась.

— Вы знаете, Альберт, это, наверное, самое искреннее признание, которое я когда-либо слышала. Без прикрас, без ложной романтики. Прямо в лоб. «Я вас любил, а вы не очень». Это гениально. Это надо высекать на граните.

Он стоял, красный как рак, не зная, радоваться ему тому, что она наконец-то улыбнулась ему по-настоящему, или провалиться сквозь землю от стыда.

— Я перепутал, — пробормотал он. — Там не так.

— Да нет, так гораздо лучше, — она подошла к столу и открыла коробку с тортом. — Ну что ж, раз уж вы так страдаете от моей «неоченьности», придется заесть это горе австрийским шоколадом. Садитесь, будьте как дома. Только, ради бога, больше без поэзии. А то я сейчас тоже что-нибудь сочиню в том же духе. Например, «Я вас любила, как несварение желудка — долго и мучительно».

Она сказала это беззлобно, даже по-доброму. Она разрезала торт, налила чай в две простые глиняные кружки и села напротив него.

Алик сидел, ошеломленный. Его чудовищный, позорный провал обернулся… чем-то иным. Не победой, нет. Но каким-то шагом вперед. Сквозь его толстую шкуру наконец-то пробилось что-то настоящее. И она это увидела. И оценила.

Он взял вилку и молча принялся за торт. Он был чертовски вкусным. И этот момент — нелепый, неловкий, смешной — был самым настоящим за все время их странного знакомства. И он понял, пусть и на мгновение, что быть собой, даже таким дураком, — это единственная стратегия, которая с ней работала.

Торт был съеден. Чай выпит. Алик ушел из ее квартиры с ощущением, что побывал в параллельной вселенной, где законы физики и, что важнее, законы межличностных отношений действуют иначе. Он не был принят с распростертыми объятиями, но и не был выставлен за дверь. Он просто… сидел на ее кухне и ел торт. И она улыбалась. Ему. Его дурацкой путанице в стихах.

Этот вечер стал для него маленьким, хрупким трофеем. Он не тыкал в него пальцем, боясь сглазить, а бережно хранил в памяти, перебирая как драгоценность: ее улыбка, ее смех, ее кружка вместо хрустального бокала.

Но трофей нужно было развивать. Оставлять все как есть — значило позволить времени затянуть этот прорыв паутиной забвения. Он не мог просто так прийти к ней снова. Нужен был повод. Предлог. И на этот раз не громкий, не пафосный, а тихий, незаметный, человеческий.

Идея пришла сама собой, когда он сидел в своем кабинете и смотрел на телефон. Мессенджер. Все нормальные люди общаются через мессенджеры. Легко, непринужденно. Он видел, как его ребята переписываются с девчонками — шлют смешные картинки, голосовушки, болтают ни о чем.

Но что он мог ей написать? «Привет»? Слишком банально. «Как дела?» — слишком глупо. «Хочу тебя» — слишком прямо и грубо.