И вот слово предоставили защите. Елена встала. Ее голос был чистым и звонким, он заполнил собой весь зал.

— Уважаемый суд, — начала она, — государственный обвинитель говорит о «сплоченной группе». Но где доказательства этой сплоченности? Я изучала материалы дела. И я вижу не группу, а трех испуганных людей, которые, спасая свои шкуры, пытаются переложить вину на того, кто когда-то был их лидером. Они путаются в показаниях, меняют их, и следователь Савельев, вместо того чтобы разобраться в этих противоречиях, наоборот, старательно их замазывает. Позвольте вам продемонстрировать.

И она пошла в атаку. Она не защищала Алика. Она атаковала дело. Она выстроила свою защиту так, что из закоренелого преступника Алик постепенно превращался в жертву. Жертву обстоятельств, жертву несправедливой системы и жертву предательства своих же людей.

— Господин Доктор, на первом допросе вы утверждали, что Крутов лично присутствовал при разгрузке парохода. Но вот распечатка ваших телефонных звонков в тот день. Вы звонили ему из ресторана за сто километров от порта. Обсуждали, если я правильно понимаю, доставку суши. Это что, новый вид телепортации?

В зале послышался сдержанный смешок. Судья, суровый мужчина с седыми бакенбардами, скрыл улыбку, потирая переносицу.

— Господин Лёха-Бухгалтер, вы предоставили следствию финансовые отчеты, якобы подтверждающие причастность моего подзащитного. Но ваша же подпись на этих отчетах, как установила почерковедческая экспертиза, является подделкой. Причем, весьма неумелой. Кто же тогда настоящий бухгалтер этого «преступного сообщества»? Призрак?

Она брала каждый «железобетонный» аргумент обвинения и превращала его в решето. Она играла на противоречиях между показаниями Доктора, Сёмы и Лёхи, выставляя их не просто лжецами, а неумелыми клоунами.

— Уважаемый суд, — в конце своего выступления она подошла к скамье подсудимых и положила руку на плечо Алика. Ее голос смягчился. — Перед вами сидит не монстр, не вор в законе. Перед вами человек, который, возможно, и совершал в прошлом ошибки. Но этот человек уже давно встал на другой путь. Он отошел от дел. Он пытался жить честно. И именно это стало причиной того, что его бывшие компаньоны решили его подставить. Они посчитали его слабым. Они думали, что он не сможет дать отпор. Они ошиблись.

Она посмотрела прямо на судью.

— Они не учли одного. Они не учли, что у него есть я. И я не позволю осудить невиновного человека только потому, что следователю Савельеву нужна красивая строчка в отчете.

В зале повисла тишина. Даже прокурор перестал перебирать бумаги. Алик сидел, не в силах пошевелиться. Он смотрел на нее, на эту хрупкую женщину в мантии, которая одним усилием воли разворачивала лавину обвинения вспять. Он чувствовал тепло ее руки на своем плече, и это тепло было сильнее любого страха.

Судья удалился в совещательную комнату. Минуты тянулись как часы. Алик и Елена сидели рядом на скамье подсудимых. Он молча взял ее руку. Она не отняла ее. Ее пальцы были ледяными.

— Что бы ни случилось, — тихо сказал он, — спасибо тебе. За все.

— Еще не вечер, — она попыталась улыбнуться, но получилось напряженно. — Мы еще поборемся.

Вернувшийся судья имел невозмутимый вид. Он сел на свое место, откашлялся.

— Суд, выслушав стороны и изучив материалы дела, приходит к следующему заключению.

Алик замер, перестав дышать.

— В действиях подсудимого Крутова А.А. усматриваются признаки состава преступления, предусмотренного статьей 222 Уголовного кодекса. Однако, учитывая существенные процессуальные нарушения, допущенные в ходе предварительного следствия, а также противоречивость и недостоверность показаний основных свидетелей обвинения, суд считает невозможным дальнейшее рассмотрение данного дела в настоящем порядке.

Елена так сильно сжала руку Алика, что ему стало больно.

— Уголовное дело в отношении Крутова А.А. по обвинению в организации преступного сообщества прекращению не подлежит, — продолжал судья, и сердце Алика снова упало. — Однако, оно подлежит возвращению прокурору для устранения допущенных нарушений и переквалификации. Мера пресечения в виде домашнего ареста сохраняется.

Судья ударил молотком. Все было кончено. На сегодня.

Это была не победа. Это было не поражение. Это была отсрочка. Но для Алика это было всем. Его не осудили по самой страшной статье. Лавина была остановлена.

В коридоре суда он стоял, все еще не веря происходящему. Елена, сбросив мантию, говорила с прокурором, что-то доказывая ему, ее лицо снова было сосредоточенным и острым.

К ним подошел Гриша. Его лицо сияло.

— Шеф! Елена Сергеевна! Вы видели? Вы видели их рожи? Они там все, как мыши, по норам попрятались! Доктор аж зеленый стал!

Алик не слушал. Он смотрел на Елену. Она закончила разговор и подошла к нему. Выглядела она смертельно уставшей, но в ее глазах горел огонь.

— Ну что, — сказала она, — живем дальше. Теперь будем готовиться к новому раунду. Савельев не успокоится.

— Пусть пытается, — Алик взял ее за руку. Впервые за долгие месяцы он чувствовал не страх, а уверенность. — У меня есть ты. Мой гениальный соучастник.

Она усмехнулась, и в этот момент это была не усмешка юриста, а простая, счастливая женская улыбка.

— Соучастие в спасении, статья 33. Самая лучшая статья в моей практике. Поехали домой. Я умираю от голода. И если ты сейчас не приготовишь мне хоть какой-нибудь, пусть даже самый ужасный, ужин, я сама напишу на тебя заявление в полицию. За моральный ущерб.

Они вышли из здания суда на холодный зимний воздух. Алик глотнул его полной грудью. Он был не свободен. На нем все еще висел домашний арест, и впереди была новая битва. Но он стоял рядом с ней. И она только что доказала ему и всему миру, что даже самая непробиваемая система может пасть перед упрямством, умом и верой одного человека. Его человека.

Заседание было коротким, как выстрел, и таким же оглушающим. Казалось, сама судьба, устав от многомесячного противостояния, решила поставить точку одним резким движением пера.

Прокурор, измотанный и явно уже не горевший желанием доводить до конца это провальное дело, говорил вяло, ссылаясь на «деятельное раскаяние подсудимого» и «полное возмещение ущерба» — имея в виду те самые, изъятые при обыске у Доктора и компании средства, которые Елена с присущей ей изворотливостью сумела юридически оформить как добровольную компенсацию государству.

Судья, тот самый, с седыми бакенбардами, за все это время впервые взглянул на Алика не как на элемент преступного мира, а как на человека.