— Я в порядке, — просипел он и сгреб с коленей попкорн, пытаясь незаметно выбросить его под кресло.

Начался фильм. Люди вокруг смеялись. Алик напряженно вслушивался в быструю французскую речь, читал субтитры и не понимал юмора. Какой-то мужчина в пиджаке бегал от женщины с сумкой... это было смешно? Он покосился на Елену. Она улыбалась. Значит, смешно. Он издал что-то среднее между кашлем и смешком. Получилось жутко.

И вот в самый забавный, по мнению зала, момент, когда на экране герой падал в фонтан, сзади раздался громкий, сиплый шепот:

— Бля, ну ты глянь! Точно он! Алик! Братан!

Алик замер. Ледяная волна знакомого ужаса окатила его с головой. Он медленно, как в кошмаре, повернул голову. С ряда позади на него смотрел детина в спортивном костюме «Адидас», с бритым черепом и бычьей шеей. Лицо было расплывшимся в пьяной, радостной ухмылке.

— Алик, родной! — чуть не крикнул детина, нарушая тишину зала. Несколько зрителей обернулись с неодобрительными шиканьями. — Какая встреча-то, а? Ты чо, в кино? Серьезно? Я думал, ты только в банях да на стрелках время проводишь!

Алик почувствовал, как по его спине струится холодный пот. Он пытался сделать вид, что не слышит, уткнувшись в экран, но ухмыляющаяся рожа уже нависла над его креслом, распространяя запах дешевого пива и чеснока.

— Ты меня не узнал, што ль? Санька! С Автозаводской! Помнишь, как мы в девяносто восьмом том чеха с камаза сгружали? А ты нам тогда по стольнику на брата кинул! Легендарно!

Елена медленно повернула голову. Ее взгляд скользнул по лицу Сашки, потом перешел на Алика. В ее глазах читалось не испуг, а самое настоящее, неподдельное любопытство, как у ученого, наблюдающего за редким видом обезьяны в естественной среде обитания.

Алик молился, чтобы кресло поглотило его целиком. Он сделал слабую попытку отмахнуться:

— Ты ошибся, дружище, — прохрипел он, стараясь говорить как можно тише. — Не тот человек.

— Да брось, я тебя в толпе узнаю! — радостно воскликнул Санька, хлопая его по плечу так, что Алик чуть не клюнул носом в ведро с попкорном. — Альберт Крутов! Король Люберец! Чо скромничаешь-то? Баба новая? — Он подмигнул Елене, та сделала вид, что поправляет прядь волос. — Красивая! Молодца! А мы тут с братвой комедию смотрим, культурно становимся! Как ты, значит!

В зале зашикали громче. Какой-то смельчак крикнул: «Мужик, ты у нас один в кинотеатре?» Санька на мгновение отвлекся, обернувшись что-то огрызнуться, и Алик воспользовался паузой. Он наклонился к Елене и прошептал с смертной тоской в голосе:

— Извините. Это... старый знакомый. Немного не в себе.

— Я вижу, — так же тихо ответила она. Ее глаза блестели в полумраке. — «Король Люберец». Звучит солидно. Прямо как титул из средневековья. У вас там, в Люберцах, замки есть? Или хотя бы рвы с крокодилами?

— Елена, пожалуйста... — взмолился он.

В этот момент Санька, закончив словесную перепалку с залом, снова обрушился на него:

— Алик, да ладно тебе, не стесняйся! Делов-то! Дай номерок свой, а? Я как раз с одним челом спорю, ты мне авторитетом будешь! Он не верит, что я с самим Крутовым в одном кино сидел!

Алик понял, что отступать некуда. Он медленно поднялся с кресла, обернулся к Саньке и посмотрел на него тем взглядом, от которого у владельцев ночных клубов холодели пятки. Взглядом, не обещающим ничего хорошего.

— Саш, — тихо, но очень четко сказал Алик. В его голосе не было ни ярости, ни угрозы. Была лишь ледяная, абсолютная уверенность. — Ты сейчас развернешься и пойдешь на свое место. И будешь сидеть тихо. Как мышь. А после сеанса я с тобой поговорю. Отдельно. На улице. Понял?

Эффект был мгновенным. Пьяная ухмылка сползла с лица Сашки, сменившись сначала недоумением, а затем — щенячьим, животным страхом. Он вспомнил, кто перед ним. Вспомнил не «братана», а того, кого боялись.

— Алик, я ж не... — залепетал он, отступая. — Я просто обрадовался...

— Понял? — повторил Алик, не повышая голоса.

— Так точно, — просипел Санька и пулей рванул к своему ряду, по пути наступив на ноги как минимум трем людям.

Алик медленно опустился в кресло. В зале воцарилась блаженная тишина, нарушаемая лишь французской речью с экрана. Он не смотрел на Елену. Он смотрел на свои руки, лежавшие на коленях. Они слегка дрожали.

Прошла минута. Две. Он чувствовал ее взгляд на себе.

— Ну что, — наконец произнесла она своим ровным, мелодичным голосом. — Продолжаем культурно становиться? Или вам уже надо выходить на улицу для продолжения беседы о кинематографе?

Он рискнул посмотреть на нее. Она смотрела на экран, но в уголках ее губ играла та самая, непереносимая, убийственная усмешка.

— Я... извините, — пробормотал он. — Это больше не повторится.

— Жаль, — сказала она, беря очередную горсть попкорна. — А то я уже начала составлять в уме список вопросов для вашего друга Сашки. Про рвы, крокодилов и систему феодальной зависимости в Люберцах. Очень интересный исторический материал.

Он смотрел на ее профиль, освещенный мерцанием экрана, и чувствовал, как внутри у него что-то переворачивается. Не стыд. Не злость. Нечто новое. Облегчение. Она не убежала. Не посмотрела на него с презрением. Она... подшучивала. Над ним. Над этой идиотской ситуацией. Она приняла это. Как часть его.

— Он все врет, — хрипло сказал Алик. — Крокодилов нет. Только питбули.

— Ну, уже что-то, — кивнула Елена, не отрываясь от экрана. — А теперь заткнитесь и смотрите кино. Герой вот-вот упадет в фонтан во второй раз. Постарайтесь посмеяться как все нормальные люди. Без угроз расправы.

Он послушно повернулся к экрану. И вдруг, совершенно неожиданно для самого себя, он рассмеялся. Не над героем. Над собой. Над этим нелепым, жутким, удивительным вечером. Его смех, поначалу тихий и неуверенный, стал громче. Елена посмотрела на него, и ее улыбка стала шире, настоящей.

— Ну вот, — сказала она. — Прогресс налицо. Теперь вы не только король Люберец, но и человек, который смеется в кино. Почти как цивилизованный.

Он смеялся до слез, давясь попкорном и своим прошлым, которое сидело сзади и тряслось от страха. И понимал, что ни один выигранный тендер, ни одна успешная разборка не дарили ему такого чувства — чувства, что он, Альберт Крутов, только что прошел через огонь, воду и медные трубы и вышел сухим из воды. Пусть и пахнущей пивом и чесноком.

А после сеанса они вышли через черный ход. На всякий случай.