— Не в бабле дело, — Алик покачал головой. — Просто... надоело. Надоело быть павианом на помойке.

В кабинете снова воцарилась тишина. Слово «павиан» повисло в воздухе, как нелепый и опасный зверь.

— Кто это тебе такое сказал? — тихо, но с угрозой спросил Гриша. Его кулаки сжались. — Эта... юристка твоя? Эта, с конями? Она тебе мозги промыла? Так мы щас к ней заедем, «по-хорошему» поговорим...

— Гриша! — голос Алика прорвался как хлыст, заставив всех вздрогнуть. — Тронешь ее — умрешь. Понял? Это не обсуждается. Это мое личное дело.

— Какое нахрен личное дело?! — взорвался наконец Гриша. — Ты наш шеф! Ты наша голова! А теперь ты нам заявляешь, что будешь книжки читать и по конюшням шляться? А мы что? Мы на что жить будем? На пенсию? Или тоже пойдем к Булгакову в подмастерья?

— Дело не закроется, — попытался успокоить их Алик. — Оно ваше. Рулите сами. Деньги делите, как хотите. Я свою долю забирать не буду. Мне хватит.

— Да не в деньгах дело! — вдруг рявкнул Серый, вскакивая. — Ты нам как брат! А ты нас предаешь! Из-за какой-то кисы с папкой!

Алик посмотрел на них — на этих грубых, верных, ограниченных идиотов, которые были его семьей, его армией, его тюрьмой. И впервые он не увидел в них силу. Он увидел якоря, которые тянут его на дно.

— Я не предаю, — сказал он тихо, но так, что было слышно каждое слово. — Я просто... вырастаю из этих штанов. Они мне стали малы. И узки. И душат.

Он подошел к Грише, который стоял, тяжело дыша, с покрасневшим лицом.

— Ты мой друг, Гриша. Самый верный. Но мой путь теперь лежит в другую сторону. И я по нему пойду. С тобой или без.

Гриша смотрел на него, и в его глазах плескалась целая буря эмоций — обида, злость, недоумение и какая-то щемящая, почти детская растерянность.

— И что я ей скажу? — хрипло спросил он. — Ребятам? Что наш шеф сошел с ума из-за бабы? Что он теперь будет цветочки нюхать?

— Скажешь, что он нашел дело поинтереснее, — с горькой улыбкой ответил Алик. — Скажешь, что он учится быть человеком. А это, оказывается, самая сложная работа на свете.

Он повернулся и пошел к выходу, оставляя их в полной прострации. Его рука уже лежала на ручке двери, когда раздался голос Гриши:

— А если... если тебе понадобится помощь? Не с книгами... а по-настоящему. Ты позвонишь?

Алик остановился, не оборачиваясь.

— Если понадобится — да. Но вряд ли. В моем новом мире решают вопросы не силой, Гриша. Там, наверное, другими методами.

— Какими? — со смесью надежды и отвращения спросил Гриша.

— Не знаю, — честно признался Алик. — Но я научусь.

И он вышел, хлопнув дверью. Он оставлял позади не просто бизнес. Он оставлял часть себя. Того старого, грубого, простого Алика, который был королем в своем болоте. Ему было страшно. Невыносимо страшно. Но впервые этот страх был смешан не с яростью, а с чем-то новым — с хрупкой, дрожащей надеждой.

А за дверью три взрослых, видавших виды мужчины, сидели в полной тишине, пытаясь осмыслить, что только что их босс, Альберт «Алик» Крутов, объявил им, что уходит на пенсию... в мир книг, лошадей и романтики. И самое ужасное было то, что он выглядел при этом абсолютно серьезно.

— Ну что, — первым нарушил молчание Серый. — Теперь что, будем «Мастера и Маргариту» аудиокнигой слушать вместо сводок с рынка?

Гриша мрачно посмотрел на него.

— Заткнись. Надо понять, что за дурь в голову шефу стукнула.

Идея сходить в кино родилась у Елены. Спустя неделю после капитуляции в кабинете, за тортом «Захер» и разговором о Бунине, который не Бунин, она прислала ему сообщение с убийственной простотой: «В кино сегодня? Идет тот самый французский комедийный альманах, про который все говорят. Без коней, без затоплений, без гражданского кодекса. 20:00, «Каро Фильм» на Октябрьской».

Алик, получив сообщение, уронил телефон в чашку с холодным кофе. Он вытащил аппарат, тщательно вытер, перечитал текст еще раз, позвонил Грише и рявкнул: «Срочно найди мне все про французский альманах! Кто такой этот Француз и почему он снял ночь?» Гриша, наученный горьким опытом, через десять минут прислал ссылку на рецензию и краткое содержание. Алик, хмурясь, продирался через слова «ироничная сатира» и «тонкая игра актеров», чувствуя себя сапером на минном поле высокой культуры.

Он явился за полчаса. Не в малиновом пиджаке, а в темно-сером свитере и джинсах, которые Артем-стилист с тоской в голосе назвал «капсульной базой для начинающего джентльмена». Он нервно переминался с ноги на ногу у входа в кинотеатр, держа в потной ладони два билета, купленных на самом лучшем ряду (Гриша посоветовал: «Шеф, всегда бери середину зала, чтоб обзор был и звук хороший»).

И вот она появилась. В простых узких джинсах, кроссовках и объемном свитере, из-под которого выбивались пряди волос цвета спелой пшеницы. Без папки, без строгого взгляда — просто женщина, пришедшая в кино.

— Вовремя, — улыбнулась она, подходя. — Я уже боялась, вы застряли на разгрузке очередного парохода с духовными ценностями.

— Да нет, что вы, — пробормотал Алик, суя ей в руки билет. — Я тут... уже. И альманах этот изучил. Вроде смешно.

Она взяла билет, ее пальцы слегка коснулись его ладони. От этого прикосновения у него по спине пробежали мурашки, как от удара током.

— Не надо было изучать, — заметила она, направляясь к кассе. — Надо просто смотреть и смеяться. Или не смеяться. Как пойдет. Идемте за попкорном? Или вы из тех, кто на сеанс проносит домашние котлеты?

— Я... попкорн могу, — сдался Алик, чувствуя, как попадает в очередную ловушку. Он ненавидел попкорн. Эти пенопластовые шарики, липкие пальцы и идиотский хруст в самые тихие моменты фильма.

Они взяли огромное ведро попкорна («На двоих! Экономия!» — почти выдохнула Елена, и Алик снова почувствовал себя инопланетянином) и прошли в зал. Было темно, пахло нафталином и сладкой ватой. Алик, как штурман, повел ее к своим «идеальным» местам в центре, по пути чуть не опрокинув ведро с колой на какого-то подростка.

Уселись. Погас свет. Пошел трейлер. Алик сидел, вытянувшись в струнку, как на параде, и старался дышать тише. Он поглядывал на Елену краем глаза. Она удобно устроилась в кресле, достав попкорн. Он пытался сделать то же самое, но его пальцы снова подвели его — он упустил горсть шариков, и они с тихим шелестом рассыпались по его джинсам и на пол.

— Расслабьтесь, — шепнула она, не глядя на него. — Это не допрос в прокуратуре. Можно даже ноги на соседнее кресло закинуть. Если очень хочется.