— Я поговорю с Гришей, — хрипло сказал Алик. — Он больше не...

— Говори или не говори — уже не важно, — сказала она. — Важно то, что ты не можешь просто так выйти из игры. Твои методы, твои «понятия» — они въелись в тебя слишком глубоко. И самое ужасное, что даже когда ты пытаешься сделать что-то хорошее, это оборачивается угрозой. Ты пытался защитить меня? В своем уродливом, кривом понимании — да. Но ты снова все испортил. Ты превысил пределы обороны, Альберт. Пределы здравого смысла. И самое страшное — ты оборонялся от призрака. От своего же прошлого. И чуть не убил им мое настоящее.

Она положила трубку. Алик долго стоял с телефоном у уха, слушая короткие гудки. Потом медленно опустил руку. Он подошел к окну, глядя на ночной город. Где-то там был Гриша, довольный собой, уверенный, что верой и правдой послужил своему шефу. Где-то там был перепуганный Петров. И где-то там была она. Елена. И расстояние между ним и ей снова стало измеряться не шагами, не километрами, а целыми вселенными. Вселенными, полными его же собственных, неубиваемых призраков.

Он повернулся и с такой силой швырнул телефон в стену, что тот разлетелся на мелкие черные осколки. Тишина в квартире стала абсолютной. Он стоял один, посреди своего нового, чистого, бездушного мира, и понимал, что самый опасный враг, от которого ему нужно было защищаться, сидел не в теле какого-то Петрова, а глубоко внутри него самого. И против этого врага у него не было ни одной, даже самой дурацкой, статьи.

Тишина после разговора с Еленой длилась трое суток. Три дня Алик провел в своем логове, не отвечая на звонки и изводя Гришу многочасовыми монологами о «тонких материях» и «невидимых границах», от которых тот седел на глазах. Верный оруженосец, в конце концов, в отчаянии спросил: «Шеф, так бить этого Петрова или нет? Я уже сомневаюсь!». Алик в ответ зарычал так, что Гриша отступил к самой двери.

Озарение пришло, как и все озарения Алика, — с размахом и криком. Он стоял под душем, и вдруг его осенило: он все делал неправильно! Он либо ломался через колено, как с конем и букетом, либо бездействовал, как с тем грабителем. Но есть же золотая середина! Забота! Настоящая, мужская, нежная забота! Он же не просил, не требовал, не угрожал. Он — заботился. Это было гениально.

И операция «Нежность» была запущена с той же продуманностью, с какой он когда-то планировал рейдерские захваты.

На следующее утро курьер в белых перчатках доставил в офис Елены не огромный букет, а изящную коробку от лучшего кондитера города. Внутри лежали три идеальных эклера и воздушный торт «Медовик» порционно, с запиской, выведенной корявым почерком Алика: «Чтобы мозги работали. А.».

Елена, удивленно подняв брови, отправила смс: «Спасибо. Очень мило. Но ты что, мой диетолог?»

Алик:

Нет. Я твой... поддержка. Ешь.

Час спустя в офисе появился бармен из того самого «КофеБума» с термосом фирменного латте и пирожным-макарун. Елена смотрела на это нашествие съедобных даров с нарастающим недоумением. Ее коллеги уже начали поглядывать на нее с завистью.

Вечером, когда она вышла из офиса, у тротуара стоял не таксист, а сам Алик за рулем своего, на этот раз приглушенно-черного, Mercedes. Он вышел, открыл перед ней пассажирскую дверь и произнес с торжественной серьезностью:

— Садись. Отвезу. Устала, наверное.

— Альберт, у меня свои планы, — попыталась возразить она.

— Все планы отменяются. Ты устала, — заявил он, как непреложную истину. — Нужно поесть. Я знаю место.

Он привез ее не в «Лебединое озеро», а в уютную грузинскую хинкальную с дымящимися самоварами и запахом специй. Он заказал полстола еды, постоянно подкладывая ей на тарелку: «Ешь, ты худющая», «Этот соус попробуй, силы прибавит», «А это для иммунитета».

Елена, вначале сопротивляясь, в конце концов сдалась и даже расслабилась. Было... приятно. Странно, но приятно. Он не строил из себя утонченного эстета, не сыпал заученными фразами. Он просто заботился. Пусть и так, будто готовил ее к армрестлингу, а не к ужину.

— Спасибо, — сказала она искренне, отодвигая тарелку. — Было вкусно. Но, Альберт, ты можешь не встречать меня с работы каждый день. Я взрослый человек, я доберусь сама.

— Не вопрос, — кивнул он, но на следующий день снова был на посту.

Подарки стали более изысканными. Вместо кричащих безделушек он, посоветовавшись с тем самым испуганным Артемом, прислал ей мягкий кашемировый плед «для чтения на диване» и дорогую ручку, «чтобы приятнее законы писать». Он звонил ей в обед, чтобы напомнить о еде, и вечером, справляясь, не замерзла ли она по дороге домой.

Сначала Елена умилялась. Потом — начала уставать. Его забота, лишенная тонкости, была похожа на объятия медведя — теплые, но удушающие.

Кульминация наступила в дождливый четверг. У Елены был аврал, она засиделась в офисе допоздна, забыв предупредить своего назойливого благодетеля. Выйдя на улицу под проливной дождь, она обнаружила, что ее ждет не только его машина, но и сам Алик с огромным зонтом, с лицом, полным трагической тревоги.

— Ты где была?! — рявкнул он, подбегая к ней и накрывая зонтом. — Я тут час жду! Думал, ты под машину попала! Или этот Петров опять...

— Альберт, дыши, — прервала она его, останавливаясь под струями дождя. — Просто дыши. Я работала. У меня, если ты не забыл, есть работа. Сложная, ответственная. Иногда она заканчивается не в шесть вечера.

— Но ты должна есть! И отдыхать! — в его голосе звучала неподдельная боль. — Я волнуюсь!

Она посмотрела на него — мокрого, растерянного, сжимающего в своей лапище зонт с таким видом, будто это был щит, защищающий ее от всего мира. И ее сердце сжалось от странной смеси раздражения и нежности.

— Слушай, — тихо сказала она, положив руку ему на рукав. — Я ценю это. Правда. Никто... никто так обо мне не заботился. Никто не ждал меня с зонтом под дождем. Это трогательно до слез. Но...

Она сделала паузу, подбирая слова.

— Но ты убиваешь меня этой заботой. Ты не оставляешь мне пространства, чтобы просто... дышать. Я чувствую себя как в аквариуме. Очень комфортном, очень безопасном, но без кислорода. Ты превышаешь меру, Альберт. Ты так боишься сделать что-то не так, что не даешь мне просто жить.

Он смотрел на нее, и в его глазах читалось полнейшее непонимание. Как так? Он все делал правильно! Он не дарил малиновых роз, не цитировал Бунина, не угрожал ее бывшим. Он заботился! Это же безошибочный ход!

— Я... я просто хочу, чтобы у тебя все было хорошо, — хрипло проговорил он.

— У меня все хорошо, — улыбнулась она, и в ее улыбке была усталая ласка. — И будет еще лучше, если ты перестанешь душить меня своей опекой. Дай мне иногда самой захотеть есть. Или промокнуть под дождем. Или... соскучиться по тебе.