— Передай им, — сказал он тихо, но очень четко, — что я не нуждаюсь в их грязных сделках. И что, если они тронут хотя бы волос на ее голове, я найду способ дотянуться до них даже отсюда. И то, что я с ними сделаю, будет куда страшнее любой тюрьмы.

Адвокат побледнел, собрал бумаги и быстро ретировался.

Алик остался один. Он только что сжег последний мост. Последний шанс на спасение. Теперь у них был только один путь — вперед, сквозь тернии следствия и суда. И он шел по этому пути с ней. Рука об руку. И впервые за все время, проведенное в СИЗО, он почувствовал не отчаяние, а странную, злую уверенность. Они с ней против всего мира. И это было страшнее, чем любая статья Уголовного кодекса. И... прекраснее.

СИЗО-5, известный как «Водник», был местом, где время не текло, а струилось густой, чёрной смолой, прилипая к стенам и душам заключённых. Для Алика эти дни слились в однородную массу из серых допросов, безвкусной баланды и тягостного ожидания. Ожидания приговора, который, как он всё больше убеждался, был неминуем.

Его единственным якорем, лучом света в этом царстве безнадёжности, были её посещения. Каждый раз, входя в комнату для свиданий, она приносила с собой запах другого мира — свежего воздуха, свободы и дорогих духов, которые теперь пахли для него не роскошью, а жизнью.

Но сегодня её лицо было другим. Обычно собранное и острое, как лезвие, сейчас оно выражало тревожную озабоченность. Она отложила дипломат, взяла трубку и, не дав ему сказать ни слова, выпалила:

— У Савельева есть новый свидетель. Мелкий чиновник из портовой администрации. Он готов показать, что лично передавал тебе конверт за «решение вопросов» с этим злополучным пароходом.

Алик почувствовал, как у него похолодели руки. Это была ложь, но очень умело вплетённая в общую канву. Ещё один гвоздь в крышку его гроба.

— У нас есть опровержения? — хрипло спросил он.

— Я работаю над этим. Но это время, Альберт. А время работает против нас. Савельев торопится передать дело в суд. Он чувствует, что швы начинают расходиться, и хочет поскорее всё зашить.

Она помолчала, глядя на него с непривычной неуверенностью.

— Есть... есть ещё один вариант.

Он насторожился. Тон её голоса изменился.

— Какой?

— Ко мне подошёл... посредник. Не от Доктора. От... других людей. Связи Савельева. Предлагают решить вопрос.

Алик понял. Старый, добрый, проверенный способ. Единственный язык, который он знал до неё. Язык денег.

— Сколько? — односложно спросил он.

— Сумма... астрономическая. Но ты можешь её собрать. Продав часть активов. Они гарантируют, что свидетель исчезнет, а дело развалится. Тебя выпустят под подписку. В крайнем случае — условный срок.

Он смотрел на неё, и в его душе закипела знакомая, грязная надежда. Выход. Грязный, вонючий, но выход. Он снова сможет дышать. Снова сможет видеть её не здесь, за стеклом, а там, на воле. Он сможет защитить её.

— Согласен, — быстро сказал он. — Скажи им — согласен.

Он уже мысленно составлял список — что продать, что заложить. Его кабинет, часы, может быть, даже долю в «Хромом коне». Он был готов на всё.

— Альберт, — её голос прозвучал тихо, но чётко, остановив его бег мыслей. — Подумай.

— О чём думать? — он не понимал. — Это же выход! Я выйду! Мы... мы сможем быть вместе!

— На каких условиях? — её глаза стали твёрдыми. — Ты выйдешь, заплатив взятку. Ты снова станешь тем, кем был. Человеком, который решает проблемы деньгами. Ты будешь обязан этим людям. Они войдут в твою жизнь навсегда. И в мою. Ты действительно хочешь этого?

— Я хочу быть свободным! Рядом с тобой! — его голос сорвался. — Я не могу сидеть здесь и смотреть, как ты рушишь свою карьеру, пытаясь вытащить меня! Лучше уж я заплачу! Это же всего лишь деньги!

— Нет! — она ударила ладонью по столу, и звук громко отозвался в комнате. — Это не «всего лишь деньги»! Это — принцип! Ты же хотел всё начать с чистого листа, помнишь? Ты читал книги, чистил лошадей, учился молчать и держать меня за руку! Ты менялся! Чистый лист начинается с ответственности, Альберт! С того, что ты отвечаешь за свои поступки! Не деньгами! А своей свободой, своей честью, своим временем!

Она говорила с такой страстью, что он отпрянул.

— Если ты заплатишь, — продолжала она, её глаза блестели, — то всё, чего мы добились, всё, чему ты научился — всё это будет ложью. Очередной маскарад. Под маской джентльмена снова окажется бандит, который просто нашёл новый способ «решать вопросы». И я... — её голос дрогнул, — я не смогу быть с таким человеком. Потому что я полюбила не его. Я полюбила того, кто был готов ради меня стать другим. Даже если это больно. Даже если это долго.

Он смотрел на неё, и её слова падали, как удары молота, раскалывая его старую, устоявшуюся вселенную. Он думал о свободе как о возможности вернуться к старой жизни, но без тюрьмы. Она же говорила о свободе от старой жизни. Полностью.

— Ты предлагаешь мне сесть в тюрьму? — с трудом выговорил он. — На десять, пятнадцать лет? И называешь это «чистым листом»?

— Я предлагаю тебе остаться человеком, которым ты стал! — воскликнула она. — Да, это будет трудно. Очень трудно. Но ты выйдешь оттуда чистым. По-настоящему. Без долгов перед кем бы то ни было. Ты будешь свободен от своего прошлого. А я... — она сделала паузу, и слёзы, наконец, вырвались наружу, потекли по её щекам, но она не смахнула их, — а я буду ждать тебя. Сколько понадобится.

Он замер. Всё внутри него застыло. Он слышал её слова. «Я буду ждать тебя». Это было страшнее и прекраснее любого обещания свободы. Это была не надежда на побег. Это была надежда на искупление.

Он вспомнил, как она стояла в бассейне, доверяя ему своего отца. Как она плакала у него на груди, позволив себе быть слабой. Как она сражалась за него в кабинетах следователей, не боясь испачкать свою безупречную репутацию. Она верила в него. В того человека, которым он мог бы стать.

А что предлагал старый путь? Выйти, заплатив. И что потом? Жить в вечном страхе разоблачения? Быть обязанным теневым фигурам? Вернуться к Докторам и Сёмам, но уже на их условиях? И самое главное — увидеть разочарование в её глазах. Потерять её уважение. Ту самую хрупкую, драгоценную вещь, которую он с таким трудом заслужил.

Он медленно поднял голову и посмотрел на неё. На её мокрое от слёз, но непокорённое лицо.

— Ты права, — тихо сказал он. Его голос был спокоен. Впервые за многие недели — абсолютно спокоен. — Это будет чистый лист. Пусть и исписанный тюремными годами.