Алик мрачно представил, как он пытается «поправить прядь волос» Елене. Он представил свою огромную, неуклюжую лапу, тянущуюся к ее идеальной укладке. Он представил ее взгляд. Холодный, как лед Сибири. И свою руку, отлетающую в сторону вместе с несколькими вырванными прядями.

— Ты хочешь, чтобы мне пальцы сломали? — спросил он голосом, в котором уже зазвенела сталь.

— Расслабься, братан! — Марк, не чувствуя подвоха, весело хлопнул его по плечу. — Ты же альфа! Включи режим «соблазнителя»! Третье: твои фразы-открыватели. Забудь про «привет, как дела». Скучно! Ты должен шокировать. Удивить. Сказать что-то вроде: «Твое платье кричит „посмотри на меня“, а глаза шепчут „спаси меня“». Или «Я видел много женщин, но ты… ты особенная. Как неврологическое заболевание, которое хочется изучать».

Алик медленно поднялся из-за стола. Его лицо стало каменным. Все его тело, вся его сущность, вся его «альфа-самцовость», воспитанная в дворах и на сомнительных сделках, возмутилась против этого сладкого, напыщенного клоуна в обтягивающих штанах.

— Повтори, — тихо сказал Алик. — Про заболевание.

— Ну, как неврологическое… — Марк, наконец, почувствовал неладное и отступил на шаг.

— Ты, — Алик сделал шаг вперед, и его тень накрыла тренера целиком, — предлагаешь мне подойти к умнейшей женщине, которую я знаю, и сравнить ее с болезнью?

— Это же метафора! — запищал Марк, теряя весь свой лоск. — Это чтобы запомнила!

— Я тебя щас запомню, — пообещал Алик низким, скрипучим голосом. — На всю оставшуюся жизнь.

Он двинулся к Марку. Тот отпрянул к стене, задев плечом дорогие часы. Они с грохотом упали на пол.

— Эй, чувак, расслабься! Я же помогаю! Мы же братишки! Альфы!

Алик взял его за отворот блестящего пиджака. Ткань хрустнула в его кулаке.

— Я тебе сейчас альфа-самца из тебя сделаю. В прямом смысле. Без негсов и вибраций.

Марк СедUCTION затрясся как осиновый лист. Его зализанная челка распалась, и он предстал жалким, перепуганным мальчишкой.

— Отстань! Я уйду! Деньги не нужны! Отстань!

Алик с силой прижал его к стене, склонившись к самому его лицу.

— Слушай сюда, «братан». Твои методы — это дерьмо. Для девочек по вызову и дурочек из клуба. Понял?

— Понял! — выдохнул Марк.

— А теперь, — Алик отпустил его, и тот чуть не рухнул на пол, — свали отсюда. И скажи своему Грише, что, если я еще раз услышу про «нео-альфа-подход», я найду тебя и проверю твою вибрацию на прочность. Молотком.

Марк, не говоря ни слова, подхватил свою сумку и пулей вылетел из кабинета, забыв и о часах, и о своем достоинстве.

Алик стоял, тяжело дыша, и смотрел на захлопнувшуюся дверь. Гнев медленно отступал, оставляя после себя странное, кристально чистое чувство. Озарение.

Этот идиот, со своим глупым пикапом, был последней каплей. Но он помог. Помог понять главное.

Все эти игры, методы, подходы — это не его. Это фальшь. Елена тем и хороша, что она с первого взгляда видит любую фальшь. Она видела ее в его малиновом пиджаке, в его букете, в его неуклюжей «случайности». Она увидела бы ее и в этих дурацких «негсах».

Он подошел к упавшим часам, поднял их и повесил на место. Циферблат был разбит. Стрелки замерли.

Он не будет больше пытаться быть тем, кем он не является. Он не пикапер. Он не романтик. Он — Алик. Грубый, неотесанный, прямолинейный бандит, который привык брать то, что хочет. Но эта женщина… ее нельзя взять штурмом. Ее можно только заслужить. И заслужить можно только будучи собой. Пусть даже этим неуклюжим, постоянно обламывающимся медведем.

Он подошел к книжной полке, где пылились купленные впопыхах учебники по соблазнению, и с силой швырнул их в мусорное ведро.

— Гриша! — крикнул он.

Дверь мгновенно открылась.

— Шеф? Где тот пидор? Щас найду, кости переломаю…

— Не надо, — остановил его Алик. — Он мне помог. Бесплатно. Всё. Тема закрыта. Отставить коня. Отставить цветы. Отставить пикап.

Гриша смотрел на него с немым вопросом.

— А что… делать будем?

— А ничего, — сказал Алик, глядя в разбитый циферблат часов. — Будем учиться. По-настоящему.

Новая философия Алика — «быть собой» — на практике оказалась сложнее, чем представлялось. Сидеть сложа руки и ждать озарения было не в его стиле. «Быть собой» означало действовать. Но как действовать, оставаясь при этом в рамках закона, пусть и не уголовного, а какого-то другого, неписаного, который, как он начинал подозревать, существовал в мире Елены?

Он избрал тактику наблюдения. Не слежки, нет. Это звучало бы слишком жутко. Скорее, стратегического изучения территории противника. Он начал проводить вечера в том самом «КофеБуме», заказывая уже не шесть эспрессо, а один латте и растягивая его на час, уткнувшись в телефон и краем глаза отслеживая вход в офисное здание.

Он узнал ее график. Она уходила с работы почти всегда в семь. Иногда одна, иногда с коллегами. Чаще всего она шла пешком до метро, наслаждаясь вечерним воздухом, иногда — ловила такси. Он изучил ее походку — быструю, уверенную, легкую. Он заметил, что она иногда улыбалась, глядя на сообщения в телефоне, и в эти моменты его сердце совершало странный кульбит, одновременно сладкий и болезненный.

Он чувствовал себя первоклассником, который подглядывает за старшеклассницей, и это чувство было одновременно унизительным и пьянящим.

В один из таких вечеров он стал свидетелем сцены, которая вмиг сожгла все его благие намерения о «ненасильственном» подходе.

Из подъехавшего к офису недорогого, но ухоженного седана вышел мужчина. Лет сорока, в дорогом, но безвкусном пальто, с щеголеватой бородкой и самодовольным выражением лица. Он нес огромный букет. Не такой кричащий, как у Алика, но все же слишком пафосный — белые лилии и орхидеи. Мужчина посмотрел на часы, поправил галстук и замер в ожидающей позе, явно высматривая кого-то.

Алика сквозь стекло кофейни будто током ударило. Ревность, старая, знакомая, звериная, проснулась в нем мгновенно. Кто это? Новый ухажер? Коллега? Бывший муж? Его пальцы сами собой сжались в кулаки.

И вот появилась она. Елена вышла из здания, увидела мужчину, и ее улыбка, которой она улыбалась секунду назад, сменилась на вежливую, но холодную маску. Она что-то сказала ему, явно отказываясь от цветов. Мужчина настойчиво тыкал букетом в ее руки, его ухоженное лицо исказила навязчивая улыбка. Он попытался взять ее под локоть, но она отстранилась с таким видом, словно отстранялась от назойливой мухи. Однако муха не улетала. Он продолжал что-то говорить, загораживая ей дорогу, наклоняясь слишком близко к ее лицу.