— Все. Конец. Абсолютный и бесповоротный.

Он знал, что никакие объяснения теперь не помогут. Он снова был тем самым Аликом — тем, кто прячет бывших любовниц в гардеробе и врет про телевизор. И между этим Аликом и миром Елены лежала пропасть, которую не заполнить ни книгами, ни лошадьми, ни самыми искренними намерениями.

Он сидел и слушал, как его прошлое ломится из шкафа, а будущее молча кладет трубку. И это было самым страшным приговором в его жизни.

Воздух в ее квартире снова пах кофе и тишиной, но на сей раз тишина была иного свойства — тяжелой, наэлектризованной, словно перед грозой. Алик стоял посреди гостиной, чувствуя себя не слоном в посудной лавке, а преступником на месте преступления, готовым добровольно сдать все улики.

Он пришел без торта, без цветов, без дурацких заученных фраз из книг. Только в своей старой, привычной кожаной куртке, в которой ему было хоть и неуютно перед ней, но зато по-честному. Его руки, засунутые в карманы, были сжаты в кулаки так, что ногти впивались в ладони.

Елена сидела в кресле, попивая чай, и смотрела на него с тем самым аналитическим спокойствием, которое сводило его с ума. Она ждала.

«Так, — пронеслось в голове у Алика. — Сказать все. Как на духу. Без прикрас. И пусть будет, что будет. Лучше смертный приговор, чем эта казнь неопределенностью».

Он вытащил руки из карманов, разжал кулаки и глубоко вздохнул, словно собираясь нырнуть в ледяную воду.

— Елена Сергеевна, — начал он, и голос его прозвучал хрипло, но твердо. — Я больше не могу. Не могу эти клоунады строить, не могу притворяться тем, кем не являюсь.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями, выстраивая обвинительную речь против самого себя.

— Я — бандит. Не «бизнесмен», не «решалo», не «хозяин автомойки». Я — бандит. Старый, грязный из девяностых. Я начинал с рэкета ларьков в Люберцах. Отжимал, бил, ломал. Мои первые деньги — это слезы каких-то несчастных таджиков, у которых я забирал последнее. Потом пошли покрупнее дела. Ночные клубы, контрабанда, откаты. Я не строил бизнес, я его отнимал. Не договаривался — давил. У меня нет ни одного честного рубля. Все в крови. В моей или в чужой — неважно.

Он говорил ровно, без пафоса, глядя куда-то в пространство за ее плечом, не в силах встретиться с ее взглядом.

— У меня нет образования. Я школу еле закончил. Не читал Бунина, не читал Булгакова, и «Темные аллеи» для меня — это место, где мы с Гришей когда-то скрывались от мусоров после неудачной стрелки. Я не знаю, как говорить о погоде, не знаю, какой вилкой есть рыбу. Я знаю, как сломать челюсть человеку, который тебе перечил. Знаю, как отмыть деньги через три офшора. Знаю, как заставить любого дерьмеца из мэрии плясать под мою дудку. Вот кто я. Альберт Крутов. Король грязи, павиан на помойке. Все, что вы во мне видели — букеты, кони, попытки читать — это был фарс. Жалкая попытка натянуть на свое уродливое тело чужой, красивый костюм.

Он закончил и наконец посмотрел на нее, готовый увидеть в ее глазах ужас, отвращение, ледяное презрение. Он ждал, что она встанет и укажет ему на дверь. Он заслужил это.

Елена не двигалась. Она спокойно допила свой чай, поставила чашку на стол и скрестила руки на груди.

— Я знаю, — произнесла она просто.

Алик заморгал, будто его ослепили.

— Что? — не понял он.

— Я сказала, я знаю. Всё, что вы сейчас перечислили. И про рэкет ларьков, и про контрабанду, и про челюсти. Я проверила вас после нашей первой встречи в приемной.

Алик стоял, не в силах пошевелиться. Его мозг отказывался обрабатывать информацию.

— Как... проверяла? — выдавил он.

— Я же юрист, Альберт, — она чуть улыбнулась. — И работаю в фирме, которая обслуживает в том числе и очень крупный, и очень сомнительный бизнес. У нас есть свои источники. Достаточно было вашего имени и номера автомобиля, чтобы к вечеру того же дня у меня на столе лежало досье на вас. Не такое убогое, как то, что вам принес ваш Гриша, а настоящее. С фотографиями, расшифровками переговоров, выписками со счетов. Я знала, кто вы, еще до того, как вы подарили мне тот ужасающий букет с блестками.

Он смотрел на нее, и земля уходила из-под его ног. Все это время... Все эти месяцы его метаний, его попыток казаться лучше, его унизительных провалов... Она все знала. С самого начала.

— И... — он сглотнул ком в горле. — И что? Вы просто наблюдали за этим цирком? За тем, как я пытаюсь из шкуры вон вылезти, чтобы вам понравиться? Вам было смешно?

— Сначала — да, — честно призналась она. — Было смешно. И немного жалко. Как жалко щенка, который пытается поймать свой хвост. Потом... стало интересно. Я наблюдала, как вы, человек, который привык решать все силой и деньгами, вдруг столкнулся с проблемой, которую нельзя решить ни тем, ни другим. Вы были как инопланетянин, пытающийся освоить наши земные правила. Это был уникальный социальный эксперимент.

— Эксперимент, — с горькой усмешкой повторил он. — А я-то думал...

— Что вы влюбились? — она закончила за него. Ее взгляд стал серьезнее. — Это было видно. И это было... трогательно. В своей ужасающей, неуклюжей, абсолютно искренней манере. Вы не умели ухаживать, зато вы умели хотеть. По-настоящему. И это читалось в каждом вашем жесте, в каждой провальной попытке быть «джентльменом».

Она встала и подошла к нему. Ее серые глаза смотрели прямо на него, без насмешки, но и без жалости.

— Вы сейчас пришли ко мне и сказали правду. Ту самую, грязную и неудобную. И знаете, Альберт, этот ваш поступок — самый романтичный из всех, что вы совершили. Потому что он потребовал от вас куда больше мужества, чем покупка коня или аренда ресторана. Вы рискнули быть собой. И проиграть все.

— Я и проиграл, — хрипло сказал он. — Теперь вы меня презираете.

— Нет, — покачала головой Елена. — Теперь я вас уважаю. Потому что только очень сильный человек способен признать свое уродство. Слабые прячут его под масками. Вы свою маску сняли. Добровольно. Передо мной. Это дорогого стоит.

Она стояла так близко, что он чувствовал ее легкий цитрусовый аромат. Его сердце колотилось где-то в горле.

— Так что теперь? — прошептал он. — Куда мне идти?

— А куда вы хотите? — спросила она, глядя ему прямо в глаза.

— Я хочу... — он замялся, подбирая слова, не книжные, а свои собственные. — Я хочу быть там, где вы. Пусть даже я буду там тем самым павианом. Но... своим.

Уголки ее губ дрогнули в легкой, почти нежной улыбке.