Он сидел, не двигаясь, все еще парализованный. Его пальцы белыми судорогами впились в руль. Он чувствовал себя не существом, а пустотой. Позорным, жалким ничто.

Она подошла к его окну и посмотрела на него. Не сквозь стекло, а прямо в глаза. В ее взгляде не было ни страха, ни благодарности, ни даже упрека. Было нечто гораздо более страшное — холодное, безразличное презрение.

Она не стала стучать в стекло или что-то говорить. Она просто постояла секунду, давая ему прочувствовать весь вес этого взгляда, а затем повернулась и пошла своей дорогой, не оглядываясь. Ее прямая спина и уверенная походка говорили красноречивее любых слов: «Мне не нужна твоя помощь. Я и сама прекрасно справляюсь».

Только когда она скрылась за поворотом, Алик смог пошевелиться. Он с силой ударил ладонью по рулю. Раз, другой, третий. Кожаный обод болезненно врезался в его пальцы.

— ААААРГХ! — его крик, глухой, звериный, застрял в закрытой машине.

Он чувствовал себя кастрированным. Оскопленным. Не мужчиной. Даже не павианом. Ничем. Книги, эти дурацкие, проклятые книги, выхолостили его, лишили единственного, что у него всегда получалось — действовать решительно и силой.

Он завел машину и рванул с места, с визгом шин выезжая на пустынную улицу. Он мчался без цели, давя на газ, пытаясь заглушить внутреннюю боль бешенной скоростью.

Он представил, что было бы, если бы он действовал как обычно. Эти двое ублюдков уже бы лежали в реанимации. А она… она смотрела бы на него не с презрением, а… как? Со страхом? С благодарностью? Сейчас он даже не мог этого представить.

Он свернул в какой-то переулок, резко затормозил и снова ударил по рулю.

Он сидел, тяжело дыша, и смотрел на руль.

Он достал телефон. Его пальцы дрожали. Он нашел в памяти номер того самого пикапера, Марка СедUCTION, и набрал его.

Трубку взяли не сразу.

— Алло? — голос Марка звучал настороженно.

— Это я, — просипел Алик.

В трубке воцарилась мертвая тишина.

— Слушай сюда, ублюдок, — голос Алика был низким и злым, как скрежет железа. — Твои книжки… эта вся хрень про «непроявление агрессии»… Это пиздец полный. Понял?

— Ч-что случилось? — испуганно спросил Марк.

— Молчи! — рявкнул Алик. — Ты знаешь, что я сейчас чувствую? Я чувствую себя импотентом! По твоей вине! Из-за твоих долбаных советов!

Он бросил телефон на пассажирское сиденье. Он не хотел больше слышать ничьих советов. Никогда.

Он смотрел в потолок машины, и в голове у него проносились обрывки мыслей. Она била сумкой по головам. Он сидел и смотрел. Она защищалась. Он бездействовал. Она была сильной. Он был слабым.

И самое ужасное было в том, что он не знал, как исправить эту ситуацию. Вернуться к старому себе? Но она презирала того, старого. Продолжать пытаться быть «джентльменом»? Но это приводило к таким вот катастрофам.

Он загнал себя в ловушку. В тупик. И единственным выходом из него ему виделся только один — нажать на газ и врезаться в стену. Но он не сделал и этого.

Он просто сидел в своей дорогой, разбитой изнутри и снаружи машине, и впервые в жизни чувствовал себя абсолютно, беспросветно бесполезным.

Два дня Алик провел в состоянии кататонического ступора. Он не отвечал на звонки Гриши, не выходил из своей квартиры — роскошных, безвкусных апартаментов с панорамными окнами и золотыми унитазами, которые он теперь ненавидел. Он лежал на огромной кровати и смотрел в потолок, переживая момент своей позорной слабости снова и снова, как заевшую пластинку.

Он — Алик, которого боялись все, от уличных задир до матерых авторитетов, — застыл и позволил женщине, которая ему нравилась, самой отбиваться от какой-то шпаны. Его мужское самолюбие было не просто ранено, оно было растоптано, размазано по асфальту ее сумкой с пряжкой.

Гнев на самого себя был всепоглощающим. Он швырял дорогие вазы в стены, рвал на себе рубашки, но ничто не могло заглушить внутренний вой. Он пытался злиться на нее — за что? За то, что она сильная? За то, что не повела себя как «нормальная» женщина и не забилась в истерике в угол? Это было глупо, и он это понимал.

Книги по психологии, валявшиеся на полу, вызывали у него теперь физическую тошноту. Он пнул одну из них ногой, и она, жалко шлепнувшись, раскрылась на главе «Как справиться с чувством вины». Он фыркнул с презрением. Никакие книжные советы не могли справиться с этим чувством. Оно было огромным, жирным и реальным.

И тогда, сквозь туман ярости и самобичевания, прорвалась простая, примитивная мысль. Не книжная. Его собственная. Если он виноват — он должен извиниться. Не пытаться оправдаться, не дарить подарки, а просто прийти и сказать: «Извини. Я облажался».

Мысль была настолько чужеродной для его вселенной, где все решалось силой или деньгами, что на мгновение его даже осенило. Это был поступок. Честный. Без масок. Без пиджаков-джентльменов и заученных фраз. Просто извинение.

Но просто так прийти с пустыми руками? Нельзя. Это же не «братве», которой можно кинуть пачку денег за сорванную сделку. Нужен был… знак. Белый флаг. Что-то, что показывало бы его капитуляцию и чистоту намерений.

Торт. Сладкое. Женщины любят сладкое. Все книги и все люди в один голос твердили это. И не какой-то там пафосный десерт из ресторана, а что-то простое, классическое. «Захер». Да, он слышал это название. Что-то австрийское, шоколадное.

Он помчался в самый известный кондитерский магазин города и купил самый большой торт «Захер» в витрине. Он был упакован в нарядную коробку с лентой.

Теперь оставалось самое сложное — слова. «Извини» — это было понятно. Но как это обставить? Как показать, что он не просто извиняется за тот конкретный случай, а… кается? Во всем. В своих тупых попытках, в своем бездействии.

И тут его мозг, искавший высокие материи, выудил из глубин памяти обрывок стихотворения. Еще со школы. Пушкин. Что-то очень красивое и печальное про любовь. Он смутно помнил, что там были строчки, идеально подходящие к ситуации: про какое-то безнадежное чувство и желание счастья.

Он сел в машину, поставил торт на пассажирское сидение и стал гуглить на телефоне: «Пушкин стихотворение я вас любил». Он нашел его. «Я вас любил: любовь еще, быть может…». Он прочитал его несколько раз, пытаясь запомнить. Строчки путались, слова казались старомодными и сложными. Но он чувствовал — это то, что нужно. Это произведет впечатление. Покажет его тонкую, ранимую натуру.

Он повторил стихотворение вслух несколько раз, коверкая ударения, и поехал к ее дому.