Воздух в роскошных апартаментах Алика, от которого он так мечтал сбежать к конюшне или к потрепанному томику Булгакова, снова пах старыми грехами. И духами. Дешевыми, сладкими, с выраженным алкогольным шлейфом. Духами Кати.

Катя стояла посреди гостиной, похожая на разъяренную райскую птицу, попавшую в клетку из чистого золота. На ней было короткое платье-футляр кислотно-розового цвета, которое кричало громче, чем она сама. Ее каблуки-шпильки оставляли на паркете следы, похожие на шрамы.

— Алик! Я не уйду, пока ты не выслушаешь! — ее голос, пронзительный и знакомый до боли, резал слух. — Ты что, думал, я так просто отстану? Мы же были семьей! Практически!

Алик стоял у своего же собственного бара, чувствуя себя не хозяином, а заложником. Его новый, серый свитер, купленный для «нормальной» жизни, казался ему сейчас глупым маскарадом. В руке он сжимал телефон, как спасательный круг.

— Катя, ты же все сама поняла тогда, — попытался он вставить слово, но его голос прозвучал устало и безнадежно. — Мы разошлись. Год назад. У тебя новый бойфренд, я слышал, какой-то футболист.

— Футболист! — фыркнула она, размахивая руками так, что чуть не снесла дорогую вазу. — Он по мячу пинает, а ты... ты был мужчиной! С характером! С деньгами! А этот... этот мальчишка только и может, что в ворота мячи пинать! Мне скучно, Алик! Вернись! Купи мне ту самую шубу, из-за которой мы тогда поругались! Я прошу!

Алик с тоской посмотрел на потолок, будто взывая к небесам. Он вспомнил ту самую ссору. Катя требовала шубу из рыжей норки, потому что у «той стервы из соседнего подъезда» была точно такая же. Он тогда, уставший после тяжелого дня, в сердцах швырнул в стену пачку денег и сказал: «На, купи себе десять шуб и отстань». Она не отстала. Скандал длился три дня, пока он не выставил ее за дверь с чемоданом, набитым дизайнерскими вещами.

И вот она снова здесь. Как призрак его безвкусного, но такого простого прошлого.

— Кать, нет никакой шубы, — устало сказал он. — И нет нас. Пойми. Я... я другой стал.

— Другой? — она подошла к нему вплотную и тыкнула наманикюренным пальцем ему в грудь. — Ты всегда будешь тем самым Аликом, который может купить все, что захочет! И я хочу, чтобы ты захотел меня!

В этот самый адский момент его телефон зазвонил. Мелодия, обычная и ничем не примечательная, прозвучала для него как гимн спасения. На экране горело имя: «Елена».

У Алика перехватило дыхание. Сердце заколотилось так, что он почувствовал его в висках. Он поднял палец, пытаясь изобразить «секундочку» и отойти в сторону, но Катя была неумолима.

— Кто это?! — насторожилась она, пытаясь заглянуть в экран. — Это она? Та, про которую все шепчутся? Юристка-синий чулок, которая тебя заставила книги читать?

— Катя, помолчи! — прошипел Алик, отворачиваясь, и нажал на зеленую кнопку. — Алло? Елена?

Голос в трубке был спокойным, ровным, как поверхность горного озера после его личного урагана.

— Альберт, добрый вечер. Я по поводу завтрашнего визита к Цезарю. Ветеринар будет в восемь, вы сможете? Или перенести?

Алик, чувствуя на себе горящий взгляд Кати, пытался сделать свой голос максимально естественным и деловым.

— Да, да, конечно, в восемь. Я буду. Без проблем. Как он? Ничего, что мы его вчера немного перегрузили на тренировке?

— С Цезарем все в порядке, — в голосе Елены послышалась легкая улыбка. — А вот с вами, судя по голосу, что-то не так. Вы запыхались. Бегали?

В этот момент Катя, не выдержав игнорирования, решила взять ситуацию в свои руки.

— АЛИК! КТО ЭТО?! — завопила она так, что, казалось, задрожали стекла. — ОПЯТЬ ЭТА ЛОШАДИНАЯ ФРЕЙЛИНА?! СКАЖИ ЕЙ, ЧТО ТЫ ЗАНЯТ!

В трубке наступила мертвая тишина. Алику показалось, что он слышит, как по ту сторону провода замерло даже дыхание. Его собственное сердце ушло в пятки и забилось где-то под паркетом.

— Э-это... — он попытался что-то сказать, но язык не повиновался. — Это телевизор! — выпалил он первое, что пришло в голову. — Передача такая... криминальная. «Петровка, 38». Там всегда орут.

Он стоял, чувствуя, как по спине струится ледяной пот. Катя, услышав про «Петровку», на секунду притихла, но потом ее осенило.

— Какой телевизор?! — с новой силой заорала она. — Я тебе покажу «Петровку»! Я сейчас всю твою квартиру устрою как «Петровку»!

Паника достигла апогея. Алик действовал на чистом животном инстинкте. Он бросил телефон на диван, схватил Катю за руку и, не слушая ее воплей, потащил через всю гостиную к огромной, во всю стену, гардеробной комнате.

— Алик, что ты делаешь?! Отпусти! Я не хочу в шкаф! У меня клаустрофобия! — визжала она, цепляясь каблуками за ковер.

— Тихо! — рявкнул он, одним движением распахнув дверь и буквально втолкнув ее внутрь, в темноту, пахнущую кожей и нафталином. — Сиди и не шевелись!

— Я тебе всю одежду перегрызу! — донеслось из-за двери, но Алик уже захлопнул ее, повернул ключ и, тяжело дыша, прислонился лбом к прохладной деревянной поверхности.

Он стоял так несколько секунд, пытаясь прийти в себя, а потом пулей рванул к дивану, где лежал телефон.

— Елена? Вы все еще на линии? — выдохнул он, пытаясь скрыть одышку.

Пауза затянулась. Он боялся услышать гудки.

— Да, — наконец ответил ее голос. Он был ровным, но в нем появились стальные нотки, которые Алик научился различать. — Альберт, у вас там очень... экспрессивный телевизор. С функцией личного оскорбления.

— Это... — он сглотнул ком в горле. — Помехи. Эфирные помехи. Вы знаете, в новых домах...

— Альберт, — она перебила его, и ее голос стал мягким, почти сочувственным, отчего стало еще хуже. — Вы сейчас похожи на того самого кота с вашего балкона, который попал в мусорный бак и пытается сделать вид, что так и было задумано. Перестаньте.

Он молчал. Слова застряли в горле. Из гардеробной доносились приглушенные, но вполне различимые удары по двери и ругань.

— Ладно, — вздохнула Елена. — Не буду мешать вашему... просмотру. Цезаря осмотрим без вас. Всего доброго.

— Елена, подождите! — взмолился он. — Я могу все объяснить!

Но было поздно. В трубке послышались короткие гудки. Он стоял с телефоном в руке, слушая их, как похоронный марш. Тишину нарушал только стук из гардеробной и голос Кати: — Алик! Я тут задохнусь!

Алик медленно опустился на диван, закрыл лицо руками и тихо, но очень отчетливо прошептал самому себе: