Воздух в конюшне клуба «Аллюр» был густым и многослойным. Он состоял из терпкого аромата свежего сена, сладковатой нотки овса, едкого духа навоза и чего-то еще — здорового, животного, настоящего. Запах пота лошадей, кожи и древесины. Для Алика, чьи ноздри привыкли к вони бензина, сигарет и страха, это пахло другой планетой. Планетой, на которой правила она.

Он стоял посреди этого царства, чувствуя себя чужим на роскошном пикнике. Его малиновый пиджак, верный спутник всех провалов, сегодня казался особенно кричащим и неуместным на фоне благородной, сдержанной эстетики конного клуба. Рядом постукивал копытом о каменный пол его новый «аргумент» — гнедой жеребец по кличке Цезарь. Конь был огромен, мускулист, и его темная, блестящая шкура переливалась под светом люминесцентных ламп. Он стоил как небольшая квартира в спальном районе, и Алик был уверен, что эта покупка затмит все предыдущие попытки впечатлить Елену. Цезарь фыркнул, выпуская облачко пара, и посмотрел на Алика умным, немного высокомерным взглядом, будто оценивая стоимость его пиджака и находя ее недостаточной.

— Ну что, красавец, — буркнул Алик, неуверенно похлопывая коня по шее. — Ты тут главный у них, да? Ну щас она придет, обалдеет. Скажет: «Алик, да ты же конный магнат!» И все дела.

Цезарь в ответ тряхнул гривой, и Алик отпрянул, боясь получить по лицу упругим хвостом.

Мысль о коне, некогда отброшенная как идиотская, вернулась в его голову после успеха с кошачьей перепиской. Если паштет и юридический абсурд сработали, то настоящий, живой, дышащий конь должен был сразить ее наповал. Он не просто купил абонемент, как робко предлагал Гриша. Он купил самого дорогого, самого породистого скакуна в клубе. И теперь он был его законным владельцем. По крайней мере, на бумаге, которую ему вручил сияющий от суммы чека администратор.

Дверь в конюшню скрипнула. Алик выпрямился, пытаясь придать своему лицу выражение томной небрежности, будто он проводит здесь каждые выходные.

Вошла Елена. Но не в привычном деловом платье, а в обтягивающих бежевых бриджах, высоких сапогах и простой футболке. Волосы были убраны под незамысловатую сеточку. Без макияжа, в легком слое пыли и пота, она выглядела... проще. Реальнее. И от этого еще неотразимее. В руках она несла седло, и движение ее было уверенным, привычным.

Ее взгляд скользнул по Алику, задержался на малиновом пиджаке, и в уголках ее губ заплясала знакомая искорка насмешки. Но потом ее глаза перешли на Цезаря, и все выражение ее лица изменилось. Легкая улыбка исчезла, сменившись сначала недоумением, затем — мгновенной, профессиональной оценкой и, наконец, — ледяной, все сметающей на своем пути яростью.

— Альберт, — произнесла она ровным, низким голосом, в котором не было ни капли приветствия. — Это что такое?

Алик расплылся в самодовольной улыбке. Вот оно! Она потрясена! Она в шоке от его щедрости и могущества!

— А это, Елена Сергеевна, мой новый друг. Цезарь. Красавец, правда? Я подумал, раз уж вы тут катаетесь, а я... тоже решил приобщиться к спорту. Так сказать, общие интересы найти. Решил прокатиться. А вас заодно и пригласить. Вместе веселее!

Он произнес это с напором, но внутри все сжалось в комок. Ее взгляд был не таким, как он ожидал. В нем не было восторга. Было нечто обратное.

Она медленно, не сводя с него глаз, как змея с кролика, повесила седло на ближайшую перекладину и подошла к Цезарю. Она не смотрела на Алика, ее все внимание было приковано к лошади. Она мягко положила руку на его шею, что-то тихо прошептала, и конь, секунду назад напряженный, расслабился, уперев морду ей в плечо.

— Откуда он у тебя? — спросила она, и в ее голосе прозвучала сталь.

— Купил, — с гордостью ответил Алик. — Сегодня утром. Самого лучшего, как ты и... как я и хотел.

— Самого лучшего, — повторила она без всякой интонации. — И что ты собираешься на нем делать?

— Ну... кататься. С тобой. Я ж говорю.

Елена медленно обвела взглядом конюшню, потом снова посмотрела на Алика. Ее глаза были холоднее зимнего утра.

— Ты купил чистокровного арабского жеребца, — начала она мерно, отчеканивая каждое слово, — с нервной системой, тоньше паутинки. Его готовили для выставок и селекционной работы, а не для прогулок по лесу. Его стоимость примерно сопоставима с твоим бронированным мерседесом. И ты, человек, который, судя по всему, в последний раз видел лошадь в цирке шапито, собираешься на нем «покататься»?

Алик почувствовал, как почва уходит из-под ног. Опять. Снова не то.

— Я... я же не один. С инструктором. Или с тобой. Ты же опытная.

— Опытная, — она кивнула, и в ее кивке была смертельная угроза. — Именно поэтому я сейчас испытываю жгучее желание приложить тебя этим самым опытом по твоей малиновой голове.

Цезарь, почуяв напряжение, беспокойно переступил с ноги на ногу.

— Послушай, — Елена сделала шаг к Алику, и он инстинктивно отступил. — Ты только что совершил акт вопиющей жестокости. Не преднамеренной, от глупости. Но от этого не менее вопиющий.

— Я же купил его! — попытался защититься Алик. — Он теперь в тепле, сыт! Я для него все сделаю!

— Ты купил вещь! — ее голос сорвался на повышение, и несколько лошадей в денниках встревоженно подняли головы. — Ты купил живое, дышащее, чувствующее существо, не потрудившись узнать о нем ничего! Ты знаешь, чем его кормить? Как за ним ухаживать? Сколько часов в день он должен двигаться? Какие у него прививки? Какие у него слабые места? Что его пугает? Что он любит?

Алик молчал. Его рот был приоткрыт. Он смотрел на нее, на эту разъяренную, прекрасную фурию, и не мог вымолвить ни слова. Он видел не юриста, читающего нотацию. Он видел жрицу, защищающую своего бога.

— Нет, не знаешь, — ответила она за него. — Ты знаешь, как покупать. Это твой единственный язык. Но лошадь — не ночной клуб, ее нельзя «крышевать». Ей нельзя приказать. Ее нельзя купить и поставить в угол, как эти твои дурацкие часы. Ей нужно служить. Ее нужно понимать. Ей нужно отдавать всего себя, каждый день, без выходных. Это не хобби, Альберт. Это ответственность. Это долг. Это любовь.

Она говорила еще час. Возможно, больше. Алик потерял счет времени. Она водила его по конюшне, показывая других лошадей — старых, молодых, с травмами, с характером. Рассказывала о породах, о темпераментах, о правильной амуниции, о том, как чистить копыта, как распознать колики, почему нельзя подходить к лошади сзади и почему сахар — это не лакомство, а яд.

Он слушал. Не перебивая. Не пытаясь парировать шуткой или деньгами. Он просто слушал, открыв рот, впитывая каждое слово. Он видел ее совсем другой — не холодной и насмешливой, а страстной, увлеченной, бесконечно компетентной. Это была ее территория не только физически, но и духовно. И он, со своим чеком и малиновым пиджаком, снова был тут дикарем с дубиной.

И странное дело — ему не было стыдно. Вернее, было, но этот стыд был другого свойства. Он не жёг, а согревал. Он был похож на стыд ученика, который наконец-то осознал, как много он не знает, и у которого появился шанс это исправить.