— Дело, — повторил он безразлично.

— Да, дело! — подхватил Сёма-Питон, тыча пухлым пальцем в стол. — Тот склад с табаком в Люберцах. Хозяева никак не понимают, что аренду пора бы и повысить. Надо съездить, поговорить. По-хорошему. — Он многозначительно хрустнул костяшками пальцев.

— По-хорошему, — снова безжизненно повторил Алик. Его взгляд упал на книгу. «Аннушка уже купила подсолнечное масло...» — пронеслось в голове. Какое масло? Почему это важно?

Лёха-Бухгалтер, щурясь, скользнул взглядом по столу и увидел книгу. Его брови поползли вверх.

— Ты что это, Альберт? Читаешь? — в его голосе прозвучало неподдельное изумление, будто он увидел, как Алик жует стекло.

Доктор и Сёма перевели взгляды на книгу. Наступила секундная пауза, а затем кабинет взорвался хриплым, грубым хохотом.

— Ой, блин, не могу! — давился слезами Доктор. — Алик! Да ты чего? «Мастер и Маргарита»? Ты что, на досуг решил культурно обогатиться? Алик, ты же последний раз книгу в руках держал, когда в школе дневник подделывал!

Сёма-Питон пустил слезу от смеха, тыча пальцем в Алика:

— Смотрите на него! Ты уж тогда Льва Толстого почитай! «Война и мир»! Там про войну, тебе понравится! А то про какую-то Маргариту... Ты ж баб таких по клубам на раз разводишь!

Алик сидел неподвижно. Всего пару недель назад любой такой смешок в его адрес закончился бы как минимум перевернутым столом и парой выбитых зубов. Его ярость была бы мгновенной, ослепляющей и неоспоримой. Но сейчас... Сейчас он чувствовал не ярость. Он чувствовал... усталость. И легкое, брезгливое отвращение. Эти люди, их хохот, их убогие шутки — все это казалось ему таким примитивным, таким безнадежно тупым. Как обезьянки, кривляющиеся в клетке.

— Ты чего примолк, братан? — не унимался Доктор, вытирая слезы. — Альберт, да ты не обижайся! Мы же по-дружески! Просто ты сам посмотри на себя! Раньше — дела, разборки, бабы... А теперь что? Книжки? Кони? Мы слышали, ты там в конюшне подрабатываешь! Штаны свои в навозе мажешь? Да ты с катушек съехал, дружище!

Слово «дружище» прозвучало особенно ядовито.

Алик медленно поднялся из-за стола. Его мощная фигура по-прежнему заполняла собой пространство, но энергия от него исходила уже иная — не взрывная, а тяжелая, давящая. Он посмотрел на каждого из них по очереди. Его взгляд был спокоен и пуст.

— Выдохлись? — тихо спросил он. Его голос был низким, без привычной металлической нотки угрозы.

Хохот стих. Троица замерла, чувствуя, что что-то пошло не так. Ожидаемой вспышки гнева не последовало. Последовало нечто более странное и пугающее.

— Я серьезно, Алик, — попытался вернуть все в привычное русло Сёма. — Какое дело? Едем? Ребят уже гружу в машину, по пути заедем, «по-хорошему» поговорим...

— Не, — коротко сказал Алик.

В кабинете повисло недоуменное молчание.

— Как это «не»? — нахмурился Доктор. — Там же бабло! Большое бабло!

— У меня другие планы, — ответил Алик и потянулся за книгой. Он взял ее, аккуратно положил закладку на страницу и закрыл.

— Какие еще планы? — фыркнул Лёха. — Нового коня купить? Или, может, в оперу собрался?

Алик посмотрел на него. Прямо в глаза. И вдруг на его обычно хмуром и сосредоточенном лице появилось что-то совершенно новое — легкая, почти незаметная улыбка. Горькая, усталая и до невозможности их добивающая.

— Нет, — сказал он с непередаваемой интонацией. — Сегодня я читаю Булгакова.

Он произнес это так просто и естественно, будто говорил «сегодня я еду стрелять по бандитам». В его голосе не было вызова, не было желания эпатировать. Была лишь констатация факта. Факта, который для его гостей был страшнее любого оскорбления.

Трое застыли с открытыми ртами. Они смотрели на него, на книгу в его руке, на эту непонятную, спокойную улыбку, и в их глазах читалось полнейшее, абсолютное смятение. Их мир, построенный на силе, деньгах и простых понятиях, дал трещину. Их лидер, их эталон «крутости», их Алик — стоял перед ними и говорил, что будет читать книгу. И они не знали, что на это отвечать. Угрожать? Смеяться? Считать это нервным срывом?

Алик не стал ждать их реакции. Он прошел мимо них, к вешалке, снял свой пиджак (на сей раз — темно-синий, почти сдержанный) и накинул его на плечи.

— Гриша отвезет вас, — сказал он, уже направляясь к выходу. — По-хорошему. Без меня.

— Ты куда? — бросил ему вдогонку Доктор, и в его голосе впервые зазвучала не злость, а неподдельная, почти детская растерянность.

Алик остановился у двери, обернулся. Его лицо снова было серьезным.

— Домой. Читать.

И он вышел, оставив в кабинете троих обалдевших мужчин, пачку нетронутых денег и гробовую тишину, нарушаемую лишь гулом автомойки этажом ниже.

Он шел по коридору, и его плечи сами собой распрямились. На душе было странно — и пусто, и легко одновременно. Он только что совершил нечто, чего не делал никогда — не поддался на провокацию, не полез в драку, не стал доказывать свою силу. Он просто ушел. Потому что его ждал Булгаков. И потому что их мир больше не был его миром.

Он вышел на улицу, глотнул прохладного вечернего воздуха. Доставал телефон, чтобы вызвать такси, как вдруг его взгляд упал на противоположную сторону улицы. Возле дорогого кофейного бутика стояла она. Елена. С двумя подругами, они о чем-то смеялись, держа в руках стаканчики с кофе.

И тут же, из-за угла, появились они. Его «друзья». Доктор, Сёма и Лёха. Они вышли из его офиса, все еще красные, злые и растерянные. Они что-то горячо обсуждали, жестикулируя. Их пути должны были пересечься. Доктор, не смотря по сторонам, шел прямо на Елену, погруженный в свой гнев.

Алик замер. Старая, знакомая адреналиновая волна накатила на него. Инстинкт кричал: «Беги! Защищай! Врежь ему!». Но он сжал кулаки и остался на месте. Он видел, как Елена, заметившая разъяренного здоровяка, идущего на нее, лишь слегка отступила в сторону, ее улыбка не пропала, а лишь сменилась вежливой настороженностью. Она что-то сказала подругам, и ее взгляд скользнул по Доктору без тени страха, с той самой, знакомой Алику, холодной оценкой «неудачно поставленного предмета мебели».

Доктор, проходя мимо, что-то буркнул себе под нос и даже не посмотрел на них. Его мозг был перегружен непониманием происходящего с Аликом. Он прошел, как слепой буйвол, даже не заметив, кого чуть не снес с тротуара.

Елена проводила его кратким, оценивающим взглядом, пожала плечами и снова засмеялась чьей-то шутке.

Алик выдохнул. Все обошлось. Его миры не столкнулись. Он остался в тени, не замеченный ни теми, ни другими.

Он видел, как она смеется. Как ее лицо освещено вечерним солнцем. Как она живет своей жизнью, полной книг, лошадей, работы и друзей — жизнью, в которой для его старой банды нет и не может быть места.