— Мне все равно, где вы спите. Я иду в кровать, — говорю я, и зевок вырывается сам собой, пробирая все тело. Я все еще дрожу после того, как сахар резко упал, и, клянусь, прямо сейчас могу рухнуть на месте и проспать следующие три дня.

— Эй, серьезно. Ты в порядке? — Дом перехватывает мою руку, чтобы убедиться, что я слушаю. Я знаю, он чувствует дрожь в пальцах, потому что его брови тут же сдвигаются в тревоге.

— Ладно, новый план. Эль, иди переоденься. Сегодня ты спишь в лежанке, Ксавье делит надувной матрас с Флинном, а я возьму диван.

Флинн недовольно стонет, но стоит ему бросить на меня один взгляд, как он сдерживается и кивает в знак согласия. Должно быть, выгляжу я и правда хреново, раз Флинн соглашается спать в одной постели с Ксавье. По слухам, тот во сне пинается и размахивает руками.

— Да, все нормально. Ты в состоянии переодеться, Эль? Или хочешь лечь спать прямо в том, что на тебе? — В его голосе звучит такая забота, что становится ясно: дрожь в моих руках и легкое головокружение я скрываю далеко не так хорошо, как думала.

— Да, я переоденусь и вернусь, — отвечаю я.

Я еще не дошла до коридора, а они уже шепчутся о том, не написать ли Ноксу и Салли. Писать им, разумеется, не стоит, но я оставляю это при себе, потому что все равно они сделают по-своему.

На переодевание уходит всего ничего, я натягиваю шорты Nike Pro и старую школьную толстовку для легкой атлетики, которая когда-то принадлежала Салу. Подключив телефон к зарядке в спальне на первом этаже, я на подгибающихся ногах возвращаюсь в гостиную. Парни смотрят на меня так, словно я вот-вот расколюсь на куски. Решив не обращать на них внимания, я сворачиваюсь калачиком в своей Tempur-Pedic¹² человеческой лежанке и позволяю сну одолеть меня. Сегодня был дерьмовый день. Завтра будет лучше.

Звук кроссовок, ритмично ударяющихся о жесткий бетон, убаюкивает меня и почти заставляет расслабиться. Почти, потому что Дом не удерживается и открывает рот, чтобы поспорить с Ксавье о том, какая акула сильнее. Клянусь, эти двое способны устроить дискуссию даже о том, как сохнет краска.

— Заткнитесь! — раздраженно взрывается Флинн. — Мне плевать на то, что один из вас считает тигровых акул лучше молотоголовых.

Дом и Ксав смотрят на Флинна так, словно его вспышка взялась из ниоткуда, а не потому, что он уже половину нашей восьми километровой пробежки вынужден слушать их дурацкий спор.

— Ну, не обязательно же так агрессивно реагировать, — бормочет себе под нос Дом.

Нокс громко смеется над их перепалкой.

— Давайте, нам еще бежать четыре километра, а у меня есть планы, к которым нужно вернуться.

— Значит, ее зовут «планы»… интересное имя. Но кто я такой, чтобы осуждать? — поддевает его Флинн.

— Имя ее никого не касается. Зато то, что мы собираемся делать у меня дома, касается меня целиком и полностью. Поэтому меньше разговоров, больше бега.

Он ускоряет шаг, а значит, ускоряемся и мы все. Мы начали бегать вместе по утрам еще в старшей школе и так и не остановились. У Эль всегда есть открытое приглашение присоединиться к нам, но она никогда им не пользуется. Она говорит, что мы слишком шумные и что мы выбиваем ее из ее «дзена». Я не особо понимаю, что она имеет в виду, но она явно говорит это серьезно.

Когда мы уходили сегодня утром в пять, она все еще крепко спала, и я готов поспорить, что будет спать и тогда, когда мы вернемся около шести. Она встанет примерно в семь и отправится на пробежку. Иногда ее подруги идут вместе с ней, но чаще всего это только она и ее мысли. Я пробовал так один раз, и это оказалось не моим. Оказалось, что мне нравится слушать, как остальные болтают и шутят.

Дом издает театральный звук, будто сейчас умрет, если мы продолжим.

— Ненавижу это дерьмо. Зачем мы вообще этим занимаемся?

Из всех нас он ненавидит бег больше всего. И это настоящая аномалия, учитывая, что он играет в лакросс не в одной, а сразу в двух профессиональных лигах.

— Чтобы нас не заменили новички. Ты что, хочешь потерять капитанскую нашивку из-за какого-нибудь свежего двадцатилетнего? — спрашивает Нокс, приподняв бровь.

— Нам двадцать шесть! — он смеется. — Мы еще не старики. Моя капитанская нашивка в безопасности, и я ни капли не переживаю насчет своей игры ни на поле, ни за его пределами. Но я ненавидел эти пробежки еще со старшей школы. Я просто хочу спать.

— Так иди и спи! — вмешивается Ксавье. — Никто не выкручивает тебе руки, чтобы ты бегал с нами. Ты можешь просто не выходить к нам.

— Ты же знаешь, я никогда не смогу спокойно сидеть дома, боясь что-то упустить, — фыркает Дом, словно Ксав говорит глупости.

— Тогда перестань ныть и давай беги. Чем больше ты скулишь, тем дольше это тянется, — бурчит Флинн.

— Ну все ясно, кому-то явно не в кайф, — ухмыляется Дом, переключаясь на новую цель. — Кто-то с бодуна в хлам и мечтает вернуться в кровать.

— Отъебись! — резко огрызается Флинн.

Флинн серьезно запил, когда Анни только умерла. Я за него переживал, но примерно через восемь месяцев он из этого выбрался. Сейчас он напивается до тревожного состояния только когда идет с командой отмечать крупную победу. И, честно говоря, я предпочту это тем временам, когда он звонил мне пьяный и умолял приехать и помочь. Из-за этого я в итоге и уехал из Кори-Хайтс, хотя наши братья об этом не знают. Нам нужно было быть вместе. Так было всегда. Быть порознь было полным дерьмом, а быть порознь, зная, что он впервые горюет в новом городе без меня, было почти невыносимо. К тому же был еще и небольшой нюанс: все ребята уже были здесь, а Эль как раз переходила в зал в Пайн-Спрингс. Решение по сути принялось само собой. Я перебрался сюда, мы все купили дома на одной улице, и вот мы здесь.

Наконец мы сворачиваем на нашу улицу как раз в тот момент, когда жжение в моих бицепсах бедра становится уже не просто ощутимым, а болезненным. Я бегу впереди остальных. Как только мои кроссовки касаются газона перед домом, я падаю и перекатываюсь, оказываясь на спине. Легкие отчаянно требуют еще кислорода, а пересохшее горло умоляет о воде. Легкие берут верх, и меньше чем через десять секунд другие тела тоже распластываются на моем газоне. Никто не говорит ни слова, мы все тяжело дышим, как собаки, пытаясь прийти в себя.

Флинн достает откуда-то, словно из воздуха, бутылки с водой и кидает их нам по одной, а потом опускается на траву и подтягивает колени к груди. Он выглядит дерьмово. Серый оттенок кожи, пот льет с него куда сильнее, чем с остальных, и выражение лица ясно говорит, что сейчас он пойдет блевать в мои кусты… прекрасно…

— Если тебя сейчас стошнит, то делай это у себя во дворе. Или еще лучше, в собственной ванной, — говорю я.

Он показывает мне средний палец и ухмыляется с сарказмом.

— Все, с меня хватит. Завтра я больше в эту хуйню не ввяжусь, — сипит Дом, будто умирает прямо здесь.

— Ага, конечно. Увидимся утром, Дом! — выкрикивает Ксав, вскакивая на ноги и бросая нам на ходу прощание, после чего направляется домой.

Ксав прав. Дом говорит это каждое утро. А потом оказывается первым перед моим домом. Он ноет всю дорогу, но никогда не пропускает эти утренние часы, которые мы оставляем только для нас пятерых. Именно поэтому наша дружба держится так долго: мы ставим друг друга в приоритет.

Мы все поднимаемся на ноги и разбредаемся каждый по своим делам. Завтра утром встретимся снова здесь, но до этого мне еще нужно разобраться с кучей дерьма перед адским ужином.

Я никак не могу собраться с мыслями, когда в пятый раз с момента, как оделся, сбиваюсь и снова переделываю галстук. Пресса прекрасно знает, кто я такой. Конечно же знает. Всем давно известно, что мы с Флинном — однояйцевые близнецы, и так же всем известно, что у четверки Бирнов есть младшие братья-близнецы. Им долго удавалось ограждать нас от внимания журналистов, но у меня есть предчувствие, что сегодняшний вечер, когда они все четверо окажутся в Вашингтоне, разнесет в клочья ту коробку, в которую мы их упаковали, когда уехали. Нельзя увидеть Бирнов, наблюдающих за игрой другого Бирна на льду, и не сложить два плюс два.