Мое тело действует само по себе, я срываюсь с места и бегу прямо на мужчину. Мои руки обхватывают его за торс, и я со всей силой врезаюсь в него, сбивая нас обоих с ног. Мы падаем на бетонный пол, тяжело грохаясь о него. Молоток выскальзывает из его руки, скользит по полу и останавливается только тогда, когда я краем глаза замечаю, как он ударяется о ботинок Нокса.

Парень начинает махать кулаками уже в следующую секунду. Один удар скользит по моей височной кости, но это единственное, что ему удается. Я даже не успеваю толком рассмотреть его — только запоминаю почти белые, выцветшие волосы и ледяные голубые глаза, полные ярости. Он кажется до боли знакомым, но мозг отказывается зацепиться хоть за что-то.

Я рос среди пяти братьев, и один из них дрался просто ради удовольствия. Так что само собой разумеется, что я умею не только наносить удар, но и принимать его; в нашем доме по-другому не выжить — если хотел остаться целым, приходилось этому учиться. Мне порой прилетало просто за то, что я зашел не в ту комнату в неподходящий момент.

Я сажусь сверху ему на бедра, вжимаю ноги, чтобы не соскользнуть, и кулаки начинают сыпаться на его лицо, как град. В каждый удар я вкладываю всю ту боль, страх и обиду, что копились во мне с тех пор, как этот больной ублюдок вломился в нашу жизнь. Кровь расплескивается по рубашке, но я не останавливаюсь и не в силах остановиться. Лишь когда кто-то сзади охватывает меня руками и отрывает от него, красный туман в голове рассеивается.

Я перевожу взгляд на Эль, все еще лежащую на полу без сознания. Я вырываюсь из захвата Флинна и бросаюсь к ней. Мне страшно трогать ее, но еще страшнее мысль о том, чтобы кто-то другой прикоснулся. Дрожащими руками я аккуратно прижимаю два пальца к пульсу на боковой стороне ее шеи. Сладковатый запах наполняет мои ощущения, и я про себя проклинаю любую там высшую силу. Я закрываю глаза, задерживаю дыхание и в муках жду, пока слабый пульс не отзовется под моими пальцами — он едва ощутим, но он есть.

Я даже не замечаю, что Мак тоже уже в комнате, пока не вижу, как он и Флинн выносят без сознания мужчину, вполголоса говоря о том, что «пора его положить на лед». Это кодовая фраза — значит спрятать его где-нибудь до тех пор, пока мы не сможем допросить его как следует.

Я не знаю почему, но тело двигается само по себе — я ложусь рядом с ней, на бок. Мне страшно к ней прикоснуться, хотя сердце будто кричит, чтобы я это сделал. Я осторожно, едва касаясь, провожу пальцами по ее волосам и шепчу, чтобы она проснулась, чтобы вернулась ко мне. Не знаю, сколько времени проходит. Все сливается в один миг, пока вдруг не понимаю, что вокруг уже суетятся медики. Ксавьер сжимает мое плечо сильной рукой, заставляя меня поднять взгляд и встретиться с его глазами.

— Тебе нужно дать им помочь ей, брат, — говорит он.

Его лицо расплывается, и только через секунду я понимаю, что плачу. Я не знаю, что делать, не знаю, как помочь, но одно знаю точно — я больше не позволю никому причинить ей боль.

Медики начинают работать вокруг нас, выкрикивая друг другу медицинские термины, которые я вроде бы узнаю, но сейчас не способен разобрать. Они перекладывают ее на носилки и вывозят к машине скорой помощи. Все это время я иду следом, будто потерянный щенок.

Когда мы оказываемся в машины скорой помощи, я делаю единственное, что приходит в голову — единственное, что могу сделать, наблюдая, как они пытаются стабилизировать ее почти безжизненное тело.

Не раздумывая, я нажимаю кнопку и подношу телефон к уху. Он отвечает после первого же гудка. Конечно, отвечает. Его голос звучит встревоженно — наверное, он слышит шумы на фоне.

— Салли? Салливан, что случилось?

Мой голос ломается.

— Па…

Мы с Маком встречаемся со всеми в больнице после того, как положили этот ебучий труп на лед. Он, разумеется, не в буквальном смысле лежит на кусках льда, но находится в охраняемом месте, где ему явно неуютно. Место, о том что оно принадлежит моим братьям и предназначено на случай подобных ситуаций, я узнал с не слишком приятным удивлением.

Неприятно осознавать, что они заранее предполагали, что на нас выйдут, но я не могу их винить — очевидно, это было необходимо. Ксавьер написал мне, где находится зал ожидания, когда мы подъезжали, и я бывал здесь достаточно часто по разным причинам, чтобы не заблудиться.

Мы быстро поднимаемся в зал ожидания, и какая-то часть меня тянется туда, где мой брат-близнец. Я не верю в эту близнецовую телепатию, но всегда знаю, когда ему больно — а сейчас он буквально разрывается от боли. Я уже был на его месте всего несколько лет назад. Черт возьми, да и он сам переживал то же самое всего несколько лет назад.

Мою любимую Анни забрали у меня больше трех лет назад самым жестоким образом. Ее вырвали из моей жизни, забрав с собой почти все сердце. Наши отношения были... нестандартными. Мы официально не были вместе, когда она умерла, но незадолго до ее гибели мы дали друг другу обещание — попытаться по-настоящему.

Мы встречались в колледже пару месяцев, пока не поссорились из-за какой-то глупости. После этого я наблюдал за ней со стороны. Я следил, чтобы она была в безопасности и чтобы о ней заботились. Пока не перестал. Пока я не проебался по-настоящему и не заметил, как Кэлвин вошел в ее жизнь. Он пользовался ею, мучил ее, и в конце концов он отнял у нее жизнь.

С того дня я стал другим, как и все, кто ее знал. Она была светом в мире, окутанном тенями, среди которых мы выросли. Я никогда не прощу себя за то, что с ней случилось, и никогда не полюблю никого другого даже на малую долю того, как любил ее.

Меня вырывает из мыслей, и я чуть не ломаюсь, увидев, как мой брат-близнец разваливается на стуле в приемной. Локти уперты в колени, голову он держит в ладонях. Он сгорбился, а наши друзья стоят рядом, но держатся на безопасном расстоянии, чтобы он не чувствовал себя придавленным. К несчастью для него, я не из их числа, и если только он не врежет мне, я могу влезть в его пространство сколько захочу.

Я сажусь на стул прямо рядом с ним, хватаю его за шею и тяну к себе, пока его голова не утыкается мне в грудь. Он беззвучно плачет в мою рубашку, пока не открываются двери лифта, и из него не выходят отец Эль, а следом — наш старший брат и его жена. Наши родители.

Роуэн подходит, поднимает Салли на ноги и заключает его в объятия. Я смотрю, как пальцы Салли вцепляются в спину рубашки Роуэна, будто это единственное, что не дает ему упасть, и, возможно, так оно и есть.

Клара подходит и заключает меня в свои фирменные объятия — крепкие, материнские, как у медведицы. У меня, конечно, свои счеты с братьями, но сейчас это неважно, и к невесткам, шурину или племянникам это не имеет никакого отношения. Поэтому я позволяю женщине, которая уже одиннадцать лет ближе всех к тому, чтобы быть моей матерью, прижать меня к себе, и впитываю каждую секунду этого момента.

Сквозь шум в голове я едва осознаю, как Тео идет к стойке регистрации, пока все это происходит, и как его голос становится громче и ниже, когда он требует объяснений. Скорее всего, ответы он получит раньше нас. Не потому что станет размахивать своим пистолетом — хотя, если уж быть честным, он именно так и сделает, — а потому что, насколько я помню, он указан как ее контакт на случай чрезвычайной ситуации в анкетах спортзала.

К слову, я понятия не имею, позвонили ли они организаторам соревнований или просто продолжили их без нас. Все, что мне известно, — это то, что вместе с нашей командой в кресле приемной, свернувшись клубком, сидит Кенз с пустым, стеклянным взглядом. Эдди не пришла, но, если честно, это не удивительно, учитывая то, что Мак успел нарыть по дороге сюда, как только у нас оказалось удостоверение этого ублюдка. Оказалось, что мужчина, преследовавший Эль со школы, — никто иной, как старший брат Эдди, Сайлас.